Андрей Колесников – Попасть в переплёт. Избранные места из домашней библиотеки (страница 51)
На период раннего Брежнева пришлась попытка экономической реформы в духе предоставления большей самостоятельности предприятиям, что вошло в противоречие с самой природой социализма, и попытка детанта, разрядки напряженности в отношениях с западным миром.
С одной стороны, Брежнев всегда ревновал к Косыгину и к реформе относился несколько скептически. С другой стороны, его взгляд на экономику в первый период правления (до неврологических проблем, изменивших его облик и стиль государственного менеджмента на рубеже 1974–1975 годов) отличался трезвостью. Доклад Брежнева на пленуме ЦК по экономике в декабре 1969-го был настолько критическим, что в “Правде” появилось только изложение речи, а не сама речь. Возможно, так он подводил неутешительные итоги косыгинской реформы, и в этом была политическая интрига. Но разговор и правда был серьезный, при том что, вообще говоря, речь шла о действительно успешной пятилетке – успешнее в истории СССР уже не бывало.
Разрядка, договоренности с Ричардом Никсоном 1972-го и 1973 годов (Черняев сравнивал соглашение июня 73-го о предотвращении ядерной войны по его значению для мира с актом о капитуляции Германии в 1945-м), движение на встречных курсах с Западной Германией – Брежнев вникал во все детали и был мотором детанта в гораздо большей степени, чем все остальные члены Политбюро. Но разрядка была хрупкой вазой, и очень многое зависело от того, кто находится по другую сторону полированного стола: в 1974-м шпионский скандал с агентом разведки ГДР в окружении канцлера ФРГ снес Вилли Брандта, а Уотергейтский скандал – Никсона. У Брежнева исчезли партнеры, с которыми были установлены личные доверительные отношения. В том же году начались непоправимые процессы в здоровье Леонида Ильича, он, как отмечают все мемуаристы, находившиеся рядом с ним, очень изменился – в худшую сторону. Детант просуществовал еще несколько лет, скорее по инерции, да и то исключительно потому, что с самого начала набрал серьезные обороты. Это к вопросу о роли личности (точнее, личностей) в истории.
Брежнев действительно хотел мира. В “здоровые” годы он был хорошим коммуникатором и не ленился тратить время на тщательную подготовку к саммитам. Так было, например, в мае 1973-го, когда Генри Киссинджер с небольшой командой был размещен прямо в резиденции Брежнева в Завидове и подробнейшим образом – с перерывами на катание на лимузинах на страшной скорости (за рулем – Ильич) и охоту на кабанов, приводившую в ужас советника президента США по национальной безопасности, – обсуждал детали переговоров. Личность Брежнева казалась Киссинджеру “двойственной”: он мог быть странен, тверд и неприязнен, но в то же время поразительно искренен и обаятелен (“Другим утром он похитил мою привлекательную секретаршу Бонни Эндрюс, отправившись на прогулку на катере. Она вернулась столь же потрясенная, как и я, и в целости и сохранности”). Однажды в разговоре с Киссинджером Брежнев вспомнил своего отца, который воевал в Первую мировую войну и ничто так не ценил, как мир. Памятники, говорил Брежнев, должны ставиться не генералам, а тем, кто достигал мира: “Брежнев хотел посвятить свой срок пребывания у власти созданию условий, при которых война между Соединенными Штатами и Советским Союзом оказалась бы невозможной”.
Леонид Ильич с неожиданной и длительной симпатией относился к людям, которые не лебезили перед ним, особенно из числа партийных интеллектуалов, таких как Александр Евгеньевич Бовин, ближайший его спичрайтер, и Валентин Михайлович Фалин, в годы активного Брежнева – посол в ФРГ. Он ценил тех, кто умнее его (фраза, произнесенная в разговоре с Бовиным: “Я тебе объясню, что такое боровая дичь, а ты мне объяснишь, что такое конфронтация”). Фалин вспоминал, как на его глазах в 1971 году Брежнев за пять минут решил вопрос с открытием представительства “Дойче банка” в СССР. Правда, из-за этого разговора Андрей Громыко покинул кабинет генерального со словами: “Леонид, ты знаешь, у меня встреча (интересно, какая может быть встреча важнее беседы с генеральным, но на это Брежнев не обижался. –
Удивительным образом руководство в те годы было действительно коллективным. Брежнев созванивался с членами Политбюро, советовался, часто уступал им, не хотел обижать, балансировал интересы и мнения, но был наименьшим ястребом, даже в трагической истории вторжения в Чехословакию в 1968 году. 1968-й – наряду с Афганской войной – был главной его ошибкой. И симптомом подмораживания страны. Бархатная реабилитация Сталина, начавшаяся было в 1965-м, аккуратно придерживалась, но и не была остановлена. Сахаров, Солженицын, уничтожение “Нового мира” Твардовского, сведение почти на нет диссидентского движения (правозащитной его части) – все это происходило при Брежневе. Иногда – при его соучастии, иной раз – при его самоустранении.
В серьезнейшей ссоре с соратниками и прежде всего с руководством армии он пробивал договор ОСВ-2. Это было как раз в ноябре 1974-го, перед тем как первый Брежнев, активный и коммуникабельный, уступил в 1975-м место второму – немощному и карикатурному, утратившему юмор, принимавшему неумеренную лесть и глотавшему в индустриальных масштабах “успокоительные” таблетки.
Состояние взвинченности чередовалось с периодами апатии. По замечанию Фалина, наблюдавшего эти процессы с близкого расстояния, “не по летам старый человек, числившийся лидером великой державы, отдавался в общество телохранителей и обслуги… После 1975 года Брежнев являлся лишь номинальным руководителем партии и страны. Фактически правили другие”. Кто? То самое коллективное руководство. Андропов, Черненко, Громыко, Устинов, ну, и Брежнев, принимали принципиальное решение о вводе войск в Афганистан – это был последний ресурсно и морально самоубийственный жест империи.
…Как-то летним днем году в 1980-м мой брат с женой и маленькой дочкой гуляли в окрестностях Сколкова недалеко от дачи Брежнева. И случайно наткнулись на готовый к отъезду кортеж. Почему-то дверь автомобиля была открыта, кортеж еще не тронулся, на сиденье в некоторой прострации сидел Леонид Ильич. “Иди, подари дедушке цветочек”, – сказали моей племяннице родители. Она отнесла цветочек дедушке, Брежнев принял его благодарно и прослезился. Никто из охраны не положил членов моей семьи мордой в траву и не заподозрил в ребенке иностранного шпиона.
Эпоха Брежнева заканчивалась. Он вполне мог сказать, многозначительно кивая наверх, мол, я не против изменений, но что подумают “наверху”. К слову, однажды именно так выразился Косыгин, когда обнаружил несуразицу, вставленную в его речь, несуразицу, которая появилась непонятно откуда. Кто был этот товарищ “наверху”? Не кто, а что. Система была сильнее своих вождей. Они признавали эту силу и подчинялись ей. В результате Система ослабла вместе с вождями и рухнула.
Великий Горби: как страна получила свободу и не воспользовалась ею
Наша эпоха удивительно поверхностна. Она все упрощает. Что сейчас думает большое чудище по имени Большинство? Оно говорит: перестройку не надо было начинать; она принесла больше плохого, чем хорошего; Горбачев развалил СССР.
Вероятно, с Михаилом Сергеевичем Горбачевым – как с Великой французской революцией, – рано подводить итоги. Слишком близко стоит та эпоха, чтобы оценить циклопический масштаб того, что сделал бывший секретарь ЦК по прозвищу Комбайнер. И слишком далеко, чтобы общество помнило детали того, чего стоило Горбачеву переделать страну и самого себя.
Идея как материальная сила
“Он управлял теченьем мысли и только потому страной” – так написал Пастернак о Ленине. Но это более чем справедливо по отношению и к Хрущеву, и к Горбачеву, и к Ельцину. Вопреки марксистской формуле сознание, точнее, идея свободы определяла в эпохи этих лидеров бытие нации, а не наоборот. В полном согласии с другой марксистской формулой идея, овладев массами, становилась материальной силой. Идея свободы породила романтический ленинизм и оттепель хрущевской поры. Идея демократии и гласности питала горбачевскую перестройку, раскрепощала огромные массы людей. Идея преобразования экономики и общества в ельцинский период вернула Россию спустя огромную толщу десятилетий к рыночной экономике, частной собственности, универсальным ценностям и правам человека. То есть подтолкнула Россию к Европе.