Андрей Кокоулин – Ветер и мошки (страница 45)

Она вряд ли слышала, опять протирая и пеленая, опять массируя.

На кухне было светло. Камил подставил табурет ближе к холодильнику, ткнулся виском в его гудящий, вибрирующий бок. Ты работаешь вхолостую, приятель. Внутри тебя — ничего нет.

Оставленные на столе сосиски пахли одуряюще. Носитель, похоже, ни черта не ел с прошлого дня. Нет, с утра прошлого дня. Хлеб с сырым яйцом и почти поллитра водки. Вот вам завтрак, обед и ужин. А до этого… До этого был незабвенный «Колокольчик». Но там хоть удалось закусить каким-никаким салатом. Капустным, кажется. Он помнил, он до сих пор чувствовал его вкус.

Камил сел, спрямив спину, и обнаружил вдруг, что совершенно спокойно, наблюдая за собой как бы со стороны, сворачивает целлюлозную оболочку с одной из сосисок. Желание вгрызться в розовую мясную мякоть было столь велико, что его даже начало подташнивать. Рот заполнился слюной. Сам купил, сам съел. Инвалиды побоку. Лишить пропитания — это ведь тоже, пусть и неординарный, но способ убийства.

— Василий?

— Да?

Камил так и застыл с сосиской в кулаке, наблюдая, как Таня подсаживается рядом.

— Вы тоже голодный? — спросила она.

Камил кивнул.

— Так лопайте, — сказала Таня.

Камил мотнул головой.

— Я это… если уж вместе…

Он протянул сосиску, как протягивают цветы.

— Ешьте, ешьте, — сказала Таня. — Вы вон совсем зеленый.

— Это не голод, это похмелье, — сказал Камил.

— Вы пьете?

— Пил.

Эй-эй! — зашевелился Василий. Как это пил? Почему как о покойнике? Потому что ты бросил, сказал ему Камил. Когда? — поинтересовался Василий.

Сегодня.

Сосиску он все также держал на весу.

— Ну, давайте я откушу, и вы откусите, — предложила Таня. — Мне, если честно, тоже хочется.

— Ну, если вдвоем… — сдался Камил.

— Только вы первый, — сказала Таня.

— Я — первый?

— Ну, сосиска же у вас.

Камил вздохнул.

— Умеете вы уговаривать.

Он откусил где-то четверть сосиски и протянул остаток Тане. Жевать пока не стал, катая откушенное языком от щеки к щеке.

— Вы.

Таня кивнула, осторожно вытянув шею, зацепила сосиску губами и тоже откусила четверть.

— Жуем по счету?

Камил кивнул.

— Ой, постойте, — выплюнув свою часть сосиски в ладонь, Таня соскочила со стула. — Сейчас!

Она вернулась за стол с ножом и откромсала от купленной Камилом буханки часть горбушки, сломала ее в пальцах.

— Берите, — сказала она, подавая кусок Камилу, — так вкуснее.

— Под язык? — спросил он.

Таня фыркнула.

— Ага, как лекарство.

— Тогда я ффитаю, — с куском хлеба за одной щекой и цилиндриком сосиски за другой шепеляво сказал Камил. — Ф-фаз.

— Секундочку!

Из своей части порции Таня составила крохотный бутерброд и отправила его в рот. Махнула рукой — можно!

— Ф-фа! — произнес Камил, тараща глаза.

Он хотел уже сказать: «Три!», но Таня, призывая к вниманию, подняла палец.

— Ф-фа с фолофиной, — объявила она.

— О! — сказал Камил.

— Ф-фи! — крикнули они хором.

Вместо сосиски Камил едва не прокусил носителю губу. Но как это было вкусно! Не выразить, не описать. От работы челюстей что-то щелкало за ухом. Камил едва не урчал. Рядом быстро-быстро жевала Таня, и глаза у нее были совсем иные, чем раньше. Какие-то светлые. Веселые.

— Ф-фу! — выдохнул Камил, ощутив, как теплым сгустком проваливается в желудок пища.

Не заглядываться на вторую половину очищенной сосиски не получалось. Во рту царило мясное послевкусие.

— Еще? — спросила Таня.

Камил хотел согласиться, но потом мотнул головой. Ему было хорошо. Впору удивляться, что еще пятнадцать минут назад он ненавидел весь здешний мир. И вот — щелк! — четвертинка сосиски перенесла его в экстаз.

Такова жизнь, шепнул из отнорка Василий.

— Нет, — вздохнул Камил, — теперь можно и макарон подождать.

— Точно! — сказала Таня.

Вместе они принялись лущить остальные сосиски. Те вылуплялись из целлофана непонятными розовыми личинками. Почему-то казалось, что тем самым прерывается цикл сосисочного развития. Глядишь, в конце срока образовалась бы сосиска-бабочка. Подумав об этом, Камил едва не заржал в голос.

Хорошо!

— Хорошо? — спросил он Таню.

Та кивнула, чему-то тихо улыбаясь.

— Знаете…

— Знаешь, — поправил Камил.

— Знаешь, — сказала Таня, — мне кажется, будто я вас… тебя давно знаю.

Камил избавил от целлофана последнюю сосиску. Сложенные в розовый ряд они стали походить на крупнокалиберные патроны.

— Мне тридцать шесть, — сказал Камил. — Я был женат. Давно. Есть сын, но, кажется, мы забыли друг о друге. Из богатств — только квартира.

— Почти мой случай, — сказала Таня.

— Олежек — жених?