Андрей Кокоулин – Ветер и мошки (страница 17)

— Если только чаю, — ответила Таня.

— А чай есть, есть! — обрадовался сожитель.

С Лидкиными вещами он протиснулся мимо Тани к вешалке, совсем легко задев ее грудь. Вроде бы случайно, а вроде бы не случайно. Таня только распахнула куртку да расстегнула кофту под ней.

— Жарко? — спросил то ли Леша, то ли Леня.

— Ты чайник ставь! — скомандовала Лидка, присаживаясь на низкий стульчик.

— Да-да.

Сожитель протиснулся снова, теперь уже ненароком коснувшись Таниного бедра. Словно бы она мешала ему пройти. Клеится что ли? Таня нахмурилась.

— Ты садись, садись, — показала глазами на застеленный газетой пуфик подруга. — Передохни.

— Ага.

Таня угнездилась на пуфике, чувствуя себя изношенной и старой. Это в двадцать-то пять лет! Кошмар. Хотя, конечно, собирая щавель, отмахали они с Лидкой километра два туда да два обратно. Да с сумкой. Бедро, которого коснулся Лидкин сожитель, горело. Тепло отдавало в низ живота. Это уж совсем, тихо, про себя, вздохнула Таня. Еще немного — и под любого мужика брошусь. Может, с Лидкой также случилось? Она на полгода старше. Бандита какого-нибудь подцеплю…

Таня отклонилась на стену. Под затылком зашуршал календарь.

— Чайник стоит! — объявил то ли Леня, то ли Леша, возникая в проеме. — Я вам там печеньица…

— Ты лучше газет нам нарежь, — распорядилась, выдохнув, Лидка, — хоть какой-то толк от тебя будет.

Он потянула к ногам одну из сумок.

— А газетки куда? — заулыбался сожитель.

— Щавель будем заворачивать!

— Понял.

— Разворот на четыре части.

— Понял-понял.

Сожитель исчез. Лидка потянула «молнию» на сумке.

— Тань.

— Что?

Таня заморгала, обнаружив, что едва не отключилась у подруги в прихожей. Что-то развезло ее после тряски в автобусе. А может это уже голодный обморок? Так-то с прошлого утра — две кружки чая всего. И вафелька.

— Танька!

Таня улыбнулась, мотнув головой.

— Прости, я что-то…

— У тебя есть, куда щавель сложить? — наклонилась Лидка.

От нее остро пахнуло потом.

— Ага.

Таня охлопала карманы куртки и вытянула из левого сине-белый пакет «Rothmans».

— Ух, какая красота! — восхитилась Лидка. — Сюда не щавель, сюда подарочные наборы складывать.

— Ага. Всего побольше.

В комнате, куда ушел сожитель, звонко защелкали ножницы.

— Ты знаешь, — сказала Лидка, накладывая темно-зеленые комья щавеля в пакет, — завтра-послезавтра мы с тобой поднимем рублей по триста. Это я тебе точно говорю.

— Откуда столько-то? — спросила Таня, а у самой затянуло под сердцем от тайной радости.

Триста рублей. Триста! Пир на весь мир.

— Так по пять рублей пучок. У Махмуда будет по десять, не меньше, это если будет еще, а у нас — в сторонке, но по пять. С руками оторвут! И за сотню пучков в сумках точно будет. Я сегодня все промою, разложу и рассортирую. И ночь проморожу. Не скиснет, думаю. А ты на рынке чтобы к семи была, как штык.

Таня кивнула, наблюдая, как пухнет, выпячивает синее брюхо «Rothmans».

— Все, — Лидка передала пакет. — Немного, но на суп и салат тебе хватит. Остальное — на продажу.

— Тогда я пойду? — спросила Таня.

— А чай? Коля! — крикнула Лидка, поднимаясь. — Килька-то у нас осталась или нет?

Коля, с удивлением подумала Таня. А Леня где?

— Солнышко! — ответил сожитель, с хрустом разрезая газетные листы. — Килечку я не ем! Килечка в холодильнике лежит.

— Во, килька есть.

Лидка потащила Таню с пакетом на кухню. Там уже постукивал крышкой стоящий на плите чайник.

— Садись, — Лидка усадила подругу на табуретку. Глянула подозрительно: — Бледная ты что-то.

— Устала, — улыбнулась Таня.

— Ясно-понятно.

Лидка выключила чайник и засуетилась, собирая на столе блюдца, чашки и какую-то нехитрую еду. В ладони у Тани вдруг оказался бутерброд — две рыжие от томатного сока кильки на куске батона. Кажется, это надо было съесть. Рот заполнился вязкой слюной, мешающей разжать челюсти. Все куда-то поплыло. Не кухня, а аморфное, бесхребетное помещение. Разве так строят?

— Не спи, наворачивай, — возникла в поле зрения Лидка, впихивая в свободные пальцы чашку с чаем.

Хлоп! — растворилась в тумане.

— Спасибо, — сказала Таня, тараща глаза.

Ах, бутерброд был восхитителен! Она и не заметила, как он кончился. Килька — какое богатство! Всю жизнь бы ела. Только не две, а четыре штучки, ровным рядком и на пахучий ржаной… Вот мечта на блюдечке с голубой каемочкой.

— Еще? — спросила Лидка.

— Нет-нет, побегу.

Таня отхлебнула из чашки несладкого чаю и отставила ее в сторону. В животе сделалось тепло.

— Точно?

— Олежек один.

— Десятку тебе одолжить? — спросила Лидка.

Таня испуганно мотнула головой.

— Ты чего? Зачем? У меня есть.

Ложь вышла натуральной, во всяком случае Лидка не попыталась втиснуть купюру в ладонь или сунуть в карман. А может так спросила, для формальности. Хотя Коля у нее (запомнить, не Леша и не Леня) вон какой откормленный.

Как обувалась, как прощалась, как выбиралась из Лидкиных трущоб, Таня совсем не помнила. Минут двадцать где-то шарахалась и куда-то шла. Потом включился свет, и Таня обнаружила себя на Инструментальном проспекте в обнимку с пакетом, и брела она почему-то совсем не в ту сторону. Куртка расстегнута, губа закушена. Все. Приехали.

Она остановилась. Это уже совсем, устало подумалось ей, это уже клиника, Танечка. Ополоумела? Куда тебя несет-то?

Как будто с прекращением ее движения вокруг прорезалась, завертелась повседневная городская жизнь, откуда-то высыпали, рядясь под прохожих, люди, стайка школьников пробежала к стоящему на углу киоску, хорошо б за жвачкой, а не за сигаретами, стукнула дверь, дзонкнул велосипедный звонок, с перекрестка вывернул и, постреливая сизыми выхлопами, прокатил мимо мусоровоз.