Андрей Кокоулин – Погибель (страница 15)
– Да. Собираемся у комнаты Капли. – Клембог взглянул на Ольбрума. – Что, старик, прогуляемся до Колодца?
– Попробуем, – вздохнул цольмер.
Люди потянулись к выходу. Несколько воинов отошли к точильным камням. Дети, наоборот, облепили верстаки. В руках у них появились деревянные фигурки. Сквозь визг заточки зазвучали детские голоса:
– Вторая Башня пала!
– Это нифель! Ее надо уничтожить!
– В бой за Дилхейм!
А ведь они играют в нас, подумалось Клембогу. Он расслышал, как один из мальчишек со Скауновскими интонациями кричит: «А я первой гадине мечом – на!», и усмехнулся. Дети. Если они останутся живы, то скоро попросту будут нами. Мной, Хефнунгом, Ваглоном. Только со своими присказками. Хотя «шерстяная задница», наверное, и их переживет.
– Кеюм, пошли-ка со мной.
Ольбрум взял его под локоть.
– Куда? – спросил Клембог.
– Поколдую над твоим плечом. Да и с кяфизами подумаю, что можно сделать.
Они поднялись на уровень. Темная галерея окончилась сводчатыми дверьми, укрепленными железными пластинами.
Цольмер провел ладонью в воздухе. Искорки сорвались с его пальцев и устремились к выбитым в металле знакам – месяцам, башням и звездам. Створки, скрипнув, отворились. Зажглась свеча в стенной нише.
Клембог ступил за Ольбрумом внутрь.
Небольшое квадратное помещение было страшно захламлено, и с прошлого раза, когда гауф заходил к старику, ничего в нем не поменялось. Кажется, каморки столичных старьевщиков и то знали больше порядка. Относительно чистых мест было всего два – лежанка, накрытая горой одеял, и приставленный к бойнице широкий стол с желтыми рулонами свитков. Все остальное пространство представляло из себя горками, кучами, курганами накиданные одежду и вещи с добавлением боковин шкафов, сломанного оружия, непонятных приспособлений, шкур, пахучих сухих веников и деревянных фигур.
– Садись, – указал на лежанку Ольбрум, а сам, нагибаясь этакой птицей-жабоедкой, пошел от кучи к куче.
Что-то выдергивалось снизу, что-то доставалось из середины, вещи ползли, смешивались, расставались с детальками. Взблескивало стекло.
– Знаешь, Кеюм, – сказал цольмер, что-то, невидимое гауфу, собирая на прижатую к груди руку. – Я ведь молился богам. Всем, что помнил. Я просил остановить нифель. И вот… Боги прислали Каплю.
– Ты думаешь, это их заслуга?
Сбив одеяла к стенке, Клембог опустился на продавленный тюфяк. Повязка поползла с плеча. Ох и намотано.
– Ну да, я понимаю, – усмехнулся Ольбрум. – Выжил из ума старик…
Он высыпал на стол найденное. Несколько медных монет, кристалл темного хрусталя, кожаный наплечник с тесьмой, две мелких плошки и тигль о трех ногах. Хрусталь сразу лег под тигль. Монеты были сдвинуты в сторону. Наплечник показал вытертое брюхо.
– Не хватает, – пробормотал цольмер, блуждая по комнате глазами.
Объектом его внимания стали залежи в углах. Отпинывая щепки и тряпки, он полез туда. Зазвенело железо, покачнулась и упала, развалив горку хлама, безрукая деревянная фигура.
– Ну да, – бормотал Ольбрум, пока его пальцы споро сортировали вещи, – можно и так сказать. Выжил из ума. А где надежда? Нет надежды. Боги, предки… У кого еще просить помощи, как не у тех, кого сами же наделяем могуществом или расположением к нам? То-то.
Наблюдая за стариком искоса, Клембог наконец снял повязку.
– Твари нифельные…
Почти все плечо до локтя было темно-фиолетовым. Даже по предплечью бежали незаметные ниточки. А ведь сначала удар совсем не показался серьезным. Да, оглушило, да, развернуло, но на ногах он устоял и упал уже после, когда сошел Альфар.
Клембог тронул пальцами лоснящуюся кожу. Не больно. Но и не понятно. Будто не свое.
– Старик…
– Да? – отвлекся от раскопок цольмер.
– Это что, нифель?
– Это? – Ольбрум сощурился, высоко вздергивая ноги, перешагнул кучу. – Не знаю. Но похоже. Только такого ведь не было еще?
– Ты меня спрашиваешь? – удивился гауф. – Кто из нас цольмер?
– Да я, я.
Зазвенела, зазвякала на столе вторая порция находок.
Ольбрум подхватил плошку, сыпнул в нее что-то, плюнул, добавил веточек из рукава и, растирая, размалывая ингредиенты каменным пестиком, подступил к Клембогу.
– Когда перевязывали, этого не было.
– И что?
Гауф отбросил смотанную повязку. Махнув грязным, серо-зеленым языком, она пропала в одной из куч.
– Как себя чувствуешь?
– К Капле шел – болело, сейчас – будто чужое. Вроде все слушается, но…
– Ясно.
Ольбрум понюхал плошку, отставил ее и тонкими пальцами принялся ощупывать темно-фиолетовое плечо Клембога. От прикосновения пальцев кожа руки на мгновение принимала здоровый, бледно-розовый вид.
– Болит? А сейчас? А если здесь?
Клембог мотал головой.
Плохо, думалось ему. Я что, превращусь в нифель? И как скоро? Или уже превращаюсь? Он прислушался к себе. Не болит. Ничего не болит. Как у мертвеца. Нет, такому мне надо быть подальше от Башни. Все одно к одному: и Капля, и плечо. А уж если что, Хефнунг и Худой Скаун – рядом. Упокоят.
– Ну!
– Не чувствую, – Ольбрум отнял руки. – Была бы нифель… Отголосок есть, конечно. Но малый, несерьезный. Кяфизы справятся. Я вот сейчас…
Не договорив, он вновь взял плошку. Звонко застучал пестик – быц-быц-быц. Сладковатый запах, как от пряностей на рынке, коснулся ноздрей гауфа.
– Так мне что? – спросил Клембог.
– Сиди пока.
Ольбрум высыпал полученный порошок в тигль. Клембог, прислонившись к стене затылком, наблюдал, как цольмер из ниоткуда добавляет щепоти синего и белого, а затем складывает пальцы в хитроумный знак.
Фырх!
Свет ударил из подложенного хрусталя в дно тигля.
Ольбрум тем временем повертел наплечник и, коротким ножом перерезав нити, оторвал слой мягкой кожи.
– Я думаю, – сказал он, – все обойдется. Предки смотрят на нас, боги смотрят на нас. Все эти беды потому, что они хотят убедиться, что мы их достойны.
– Кто? Предки? – фыркнул Клембог.
– А ты не смейся, не смейся. – Цольмер зачерпнул парящую вязкую массу из плошки и размазал ее по слою кожи. – На вот, погрей в руках.
Он подал гауфу несколько монет.
– Зачем?
– Увидишь. Испытания даются не просто так. Свет спускается в души, кяфизы полнятся чистой силой.
Клембогу сделалось горько. Не сошел ли Ольбрум с ума? Он сжал монеты в кулаке.
– Мир распадается, старик. Какие испытания? Какой свет? Для чего, если все канет в нифель? Тьма вокруг.
– Это ты верно… – цольмер тряхнул седыми космами. – Верно, да не совсем. Человек рождается и умирает. Зачем? Бессмыслица ведь. Путешествие из ничего в ничто. Весна сменяет зиму, лето сменяет весну, а в конце снова приходит зима. Тоже зачем? Значит, мы должны делать, что должно. А должно нам жить и бороться за жизнь. И тем мы тьму отодвигаем.