Андрей Кокоулин – Остров (страница 38)
Он передал пустую тарелку отцу. Лаголев показал ее Натке.
— Даже мыть не нужно.
— Это наш сын! — гордо сказала она.
Тарелка отправилась в раковину. Закипел чайник, и Лаголев ловко снял его с огня. Кипяток пролился в кружки.
— Пьем, и к делу, — объявил Лаголев.
— Эх, конфетку бы, — вздохнула Натка, наливая чаю из заварочного чайника.
— Я завтра куплю.
— Думаешь, у твоего Кярима Ахметовича совесть проснется?
— Куда он денется?
Лаголев, задумавшись, долго взбалтывал пустой кипяток ложкой, потом долил чаю, сыпнул сахарного песка. Натка заметила, что его движения, повороты головы, жесты, мимика обрели ясность и спокойную неторопливость уверенного в себе человека. Она почувствовала, что снова в него влюбляется. Это мой Лаголев, прошептал кто-то в голове. Мой Сашка. Александр. Мой! Что-то будет ночью!
— Мам.
— Да?
Натка с трудом отвлеклась от созерцания мужа. Как бы ее за слишком вольными мыслями сын не застал врасплох. А то думается всякое, не целомудренное, постельное. Бежать с этим за холодильник — пф-ф!
Бежать от этого — еще большее пф-ф!
— У тебя еще сосиска осталась, — сказал Игорь.
О, вечно голодное дитя!
— Ешь, разрешаю, — сказала Натка, размышляя о сосиске как… кхм… символе.
Лаголев, у тебя же есть сосиска?
— Спасиб.
Цап — и тарелка опустела. Они допили чай. Натка по привычке оставила на донышке. Она любила вдруг обнаружить остатки, пусть даже холодные, в своей кружке. Бывает, запершит в горле, а там как раз на глоток.
— Ну, что? — хлопнул ладонями по коленям Лаголев. — Пора?
Простые слова, а момент сделался торжественным. Игорь прочувствовал, подобрался, тряхнул гривой.
— Я готов.
— Готов? Вставай, — сказал Лаголев. — Нат, ты могла бы?
— Конечно.
Натка задвинула стул, освобождая проход к нише за холодильником. Перебралась к плите, к раковине, чтобы не мешать. Так, граждане, подумала она, в отдельно взятой городской квартире и происходит процедура посвящения младшего члена семьи в семейную тайну. Что ему откроется, вот что интересно.
— Эй, герой, заправься, — сказал Лаголев.
— Это обязательно? — спросил сын, тем не менее, заправляя футболку в джинсы.
— Для порядка не помешает, — Лаголев был строг. — Теперь проходи за холодильник.
Игорь оглянулся на Натку.
— Это тоже обязательно?
— Разумеется, — сказала Натка. — Без этого ничего не работает.
— Разыгрываете?
— Сам же вызвался. Вставай, — поторопил Лаголев. — Там на линолеуме гвоздиком нацарапаны границы.
— Не вижу.
— Встань сначала.
Игорь посопел и шагнул за холодильник. Лицо его было хмурым.
— Видишь теперь? — спросил Лаголев.
Сын нагнулся к едва заметным отметинам.
— А, ну да, что-то есть.
— За границы не выходи.
— И что?
— Не сутулься.
— Ладно.
— Закрой глаза.
— Блин, пап. Я на такое голимое разводилово не подписывался.
Лаголев приблизился к сыну.
— Хорошо, тогда скажи, что ты чувствуешь. Тепло? Вибрации?
— Ничего не чувствую.
— Я серьезно.
— Я тоже серьезно! — заявил Игорь, делая попытку выбраться из ниши. — Нашли, блин, дурачка…
— Стоять!
Лаголев приказал это негромким, но таким твердым голосом, что Натка, хоть это ее и не касалось, застыла на месте, боясь пошевелиться. Вот это муж. Мой муж. Лев.
Игорь медленно-медленно выпрямился. Рот он закрыть забыл.
— Не чувствуешь — значит, не чувствуешь, — спокойно сказал Лаголев. — Сосредоточься. Ты в состоянии сосредоточиться?
Игорь кивнул — осторожно, словно боясь движением повредить челюсть. Речь у него, видимо, на какое-то время отнялась.
— Хорошо. Глаза все-таки лучше будет закрыть. Просто потому, что так легче будет воспринимать остров.
— Чт-то? — проскрипел Игорь.
Лаголев мягко улыбнулся.
— И еще: мне придется взять тебя за руку.
— Ма-ам, — предпринял попытку воззвать к материнским чувствам сын.
В голосе его прозвучал неприкрытый страх. Натка благоразумно промолчала.
— Закрывай, — попросил Лаголев.
Игорь судорожно выдохнул и зажмурился. Лицо у него сложилось в гримасу великого страдания.
— Поехали.