Андрей Караичев – Битый триплекс. «Пока не умер – я бессмертен!» (страница 7)

Открыв глаза, не сразу понял, где нахожусь. Первое, на чём заострил внимание – широкая улыбка комиссара.

– Живой? Слава партии!

Понял, что нахожусь в поезде, в до отказа набитом вагоне бегущими от войны людьми.

Всё тело болело, постарался повернуть голову, остановила резкая боль. Услышал нежный, женский голос:

– Тихо-тихо! Лежите, вы сейчас в безопасности.

Пересилив себя, поднял глаза и обнаружил: моя голова лежит на коленях у медсестры, той, с которой познакомился перед боем.

– Опять ты?! – Удивился я.

– Судьба, – засмеялся Виктор Илларионович, – благодари её, она с тобой тут возится, как с генералом!

– Что случилось? – Перевёл я взгляд на комиссара.

– Нас подбили. – Нахмурившись, ответил он и, достав папиросу, продолжил, – стрелок-радист и заряжающий погибли… нам повезло. Ты молодец, успел горящий танк от обстрела в безопасное место отогнать, как только сил хватило? Я после попадания снаряда рухнул на боеукладку и темнота. Это разведчики, что с нами остались, вытащили нас в последний момент, потом машина взорвалась. Дальше, с нами на руках, бойцы сумели нагнать отступающих, вот мы и здесь. Я быстро в себя пришёл, а ты в бреду оставался долго… очнёшься и в горячку, говорю же: Марии спасибо скажи, выходила.

– Благодарю вас, – прошептал я, – у меня всё на месте? Руки-ноги?

– Да, у вас небольшая контузия и переутомление, – не переставала нежно поглаживать мою голову сестричка.

– Какой сегодня день? Где мы?!

– 26 – ое июня, – ответил комиссар, щурясь от попавшего табачного дыма в глаза, – подъезжаем к Москве, успели эвакуироваться. Меня командование ждёт, тебя я с собой решил взять. Ободришься слегка, тогда поговорим подробней. Авансом спрошу: согласишься под моим командованием служить, а? – Илларионович тронул меня за плечо.

– Конечно. – Поморщился я от резко стрельнувшей боли, – ещё спрашиваете.

– Это хорошо… сестричку вот, с собой возьмём, славная она.

Я посмотрел на Марию и снова до этого момента незнакомое чувство поразило меня, – захотелось сильно прижаться к ней, обнять, без всяких глупостей и разврата, а просто пожалиться: словно маленький котёнок, что ищет укрытия от яркого света, за пазуху бы к ней залез тогда. Она что-то почувствовала и обхватила мою голову руками – через секунды я снова заснул.

Когда очнулся, поджидал очередной сюрприз: рядом с нами оказался ещё один человек, на первый взгляд, незнакомый. Бросилась в глаза его нарукавная нашивка – эмблема НКВД.

– Здравствуй, Гена, – поздоровался он, – где бы мы ещё с тобой встретились, да?

Только сейчас узнал его – начальник моего отца!

– Здравия желаю! Вы как здесь?

– Так же, как и ты! – Лукаво улыбнулся он и я догадался, что тот мне помог, а чем, пока не знаю. Вероятно, именно благодаря ему, мне посчастливилось ехать в поезде, а не лежать в полевом госпитале или хуже того, находиться в плену.

– Как батя, не знаете?

– Хорошо… думаю, что хорошо. Завтра вечером должны с ним увидеться, передать что?

– Сами решите. Скажите ему: «жив-здоров – рвусь в бой!»

– Так и передам. Отдыхай и, – наклонился к моему уху, – держись комиссара, не пропадёшь, я его хорошо знаю.

К вечеру сумел оклематься: начал ходить, единственное, голова временами кружилась. На одной из станций Виктор Илларионович отозвал меня в сторонку от поезда и начал разговор:

– Спрошу прямо: воевать с фашистами желаешь?

– Спрашиваете! – Сжал я кулаки.

– Не испугаешься? После пережитого и снова под броню? Это многих ломает…

– Никак нет!

– Обстановка по-прежнему катастрофическая, немец наступает огромными темпами, товарищи не выдерживают. Между нами говоря, боюсь, что они до Московской области доберутся. Придётся столицу защищать, не жалея жизней. Танковую бригаду мне должны дать, что ты ко мне пойдёшь служить, я понял, вопрос в другом.

– В чём?

– С твоей специальностью тебя загребут либо на завод, либо в танковую школу и, поверь моему опыту – войны тебе не видать, как своих ушей! Только тыл, причём глубокий.

– Не хочу так! – Запротестовал я.

– Кто спрашивать станет, твоих пожеланий? Тем более война! Предлагаю следующее: зачисляем тебя ко мне в бригаду, но не в качестве техника, как механика-водителя или командира танка, правда, с понижением пока придётся… ты же равен младшему лейтенанту, а станешь сержантом…

– Согласен! – без колебаний ответил я, приняв стойку «Смирно».

– С твоими навыками ты быстро пробежишь по служебной лестнице, не переживай.

– Простите, товарищ комиссар, вы понимаете, что нас с вами за такое могут крепко наказать?

– Дальше передовой не пошлют! Разберёмся.

Паровоз дал гудки, означавшие скорую отправку и мы поторопились назад.

– Скажите, товарищ комиссар, тот старший майор госбезопасности, он мне чем-то помог?

– И тебе, и мне, и сестричке нашей.

– Ей чем?!

– Пожалел я её, пропала бы она там. Если в руки к немцам попала, представляешь, что они бы с ней сделали? Дитя совсем… чекиста этого хорошо знаю, обратился к нему за помощью, а он, когда тебя увидел, нас же вместе несли, сказал: «Это сын моего друга, бери его с собой, тогда помогу с Москвой решить вопрос!» – под это дело ему и говорю: контузило Геннадия, вот медсестра рядом, его невеста, ухаживает за ним, разрешите с собой взять?

– И он что? – Не очень я обрадовался, что Марию представили моей невестой, ведь эта новость дойдёт до отца, потом до матери и объяснений предстоит тысяча.

– Раз невеста, говорит, тогда берём и её.

Незамысловатым образом осуществилась моя мечта: я перевёлся из технического состава в танкисты. Правда, с понижением в звании, но началась война – кто тогда из честных комсомольцев и коммунистов думал о карьере? Главная задача для нас – Родину защищать! О погонах, после Победы станем печалиться.

Глава 4. Столица

В Москве, за которую нам вскоре выпадет яростно сражаться, я оказался впервые.

Война началась недавно, она пока не затронула красот столицы, особого шарма города: люди, в большинстве не подверглись панике, переживаниям; они думали – стоит немного подождать, да погоним немцев в шею.

Город не успел подвергнуться массированным бомбардировкам врага, оттого не соблюдалась ночами светомаскировка, поводов для тревоги в Белокаменной немцы пока не преподнесли. Конечно, кто побывал в боях, понимал: действительное положение дел иное, впереди предстоят тяжёлые времена.

Не помню, чтобы в жизни мне когда-то становилось так стыдно за свой внешний вид! Представьте: опрятные, порядочные люди кругом, а я иду по его древним улицам словно последний оборванец, после боя же не переодевался – не имелось запасного обмундирования. Разумеется, в поезде по мере скромных возможностей привёл себя в порядок, только это мало спасало: вымазанный, рваный и оттого, казалось, неряшливый.

К счастью, пребывал в «унизительном» виде недолго: Виктор Илларионович отвёл на вещевой склад, где договорился о выдаче нам новой формы (он тоже не имел возможности сменить её ранее). Дело оставалось за малым: снять с испорченного обмундирования знаки различия и перешить их на новое. Официально я ещё оставался младшим воентехником.

Не успел начать заниматься одеждой и привести себя в должный вид, чтобы показаться перед начальством с комиссаром, как перед глазами появилась наша медсестричка… Байдуков, увидев её, рассердился:

– Сержант! Что вы здесь делаете?! – Повышенным тоном спросил он, – вы, где должны сейчас находиться? Почему самовольно покинули вагон?

Девушка замялась, долго подбирала слова для ответа, виновато рассматривая дырки в полу.

– Извините, товарищ комиссар. Разрешите мне поехать с вами. Я слышала часть вашего с товарищем воентехником разговора и хочу обратно на фронт, в составе вашей бригады. Поверьте, я хороший специалист… смелая и сильная. Не смотрите, что небольшая – это только на вид. Возьмите, не подведу!

– С ума сошла? – Перешёл командир на снисходительную, насмешливую форму крика, – это же дезертирство! Сейчас военное время, знаешь, что с тобой могут сделать, пигалица?

– Я ведь не домой сбежала, обратно на войну… подсобите.

Дело в том, что с передовой до Москвы комиссар ей помог выехать, но в поезде случилась неприятная ситуация: встретили там «медицинское» начальство и Марии предстояло дальше следовать с ними, куда направят. Она же рассчитывала, что Байдуков её с собой возьмёт (тем более он говорил про это). Теперь, покинув вагон, сестричка, получается, дезертировала – это в военное время! Могли под трибунал легко отправить, не посмотрели бы, что девочка.

Комиссар вопросительно посмотрел на меня. Я, кончено, пожалел спасительницу. Догадывался, откуда у Маши такой порыв и почему она от нас не отстаёт… чем помочь ей, правда, не знал. Поэтому на выжидающий взгляд старшего товарища, пожал плечами, мол, – «Вы командир, вам решать!»

– Вот холера мелкая! – Смягчил Илларионович тон, – у меня и бригады пока нет, а туда уже просятся. Ладно, ступай пока с нами, к себе взять не обещаю, у тебя другое командование, но от трибунала, так и быть, спасу. Смотри, чтоб всем нашим бойцам на фронте лучшую медпомощь оказывала!

– Слушаюсь! – расплылась в улыбке девушка, вновь напомнив мне куклу.

В том, что командир её пока оставил рядом, оказалась и моя, «корыстная» выгода – не пришлось самому пришивать петлицы, нарукавники и прочее…