Андрей Караичев – Битый триплекс. «Пока не умер – я бессмертен!» (страница 2)

– Немцев причесали! Главная задача сейчас раненным помочь. Хорошо бы укрепиться. У меня солдат почти не осталось в строю, надо или подмоги ждать, или к своим возвращаться. Что танки прислали – хорошо, так спокойнее.

Капитан «царицы полей» метров на сто от моей машины отбежал и здесь снаряд близко с ним взорвался.

Гансы с высоты, где полуразрушенные дома оставались, начали нас поливать всем, что у них имелось: пулемётный огонь, пушечный, миномёты – всё разом. Они, гады, отлично замаскировались, даже я, имея большой опыт, никого не заметил, пока те стрелять не начали, обозначив свои позиции. Естественно, лёгкая паника поднялась.

Солдаты бросились врассыпную, а сестричка наша, Валентина, я успел заметить, к Ермоленко на танк заскочила и нырнула в башню.

Соображаю быстро: надо вперёд мчаться, у подножия пригорка прятаться, там «слепая зона» – не достанут. Рванул резко, маневрируя, за мгновения добрался, куда планировал и лихо развернул танк, сдав ещё немного задом для надёжности. Ох, что я тогда увидел, сквозь слегка приоткрытый люк! Колькин «Т-34» закрутился на месте и по льду в обратную сторону попёр. Я за голову схватился. Кричу ему, – «Дурак, назад! Назад!» – Глупо, конечно… разве он мог меня слышать? Рации у нас к тому времени стояли на танках у всех, да вот добротной связью их назвать, язык не поворачивается. Думаю, у него мехвод молодой запаниковал… шутка ли?! – После ускоренного выпуска под первый обстрел попасть? Растерялся, наверное, а Ермоленко не успел на него повлиять, может, дополнительно сестричка в башне суматохи навела – другого объяснения не вижу…

Решали там всё считаные секунды… они доехали до середины реки, тут снаряд и попал в паре метров от их танка, прочность корки нарушилась, «Тридцатьчетвёрка» кувыркнулась под лёд… вот так.

Экипаж танкетки «Т-70» которую нам дали в помощь, грамотный оказался – не ожидал. Они не растерялись, обстрелянные вояки (там экипаж два человека), резво маневрируя и ведя огонь с ходу, ко мне сумели прорваться в «слепую зону», уцелели.

Пехота… кто успел на обратный берег перейти с ранеными, те спаслись, потом отстреливались слабенько, но молодцы, товарищей своих обездвиженных не бросили на верную смерть.

Быстро принимаю решение: бойцам нужно срочно прикрыть отход – рванул вдоль холма налево. Метров пятьсот проскочил, свернул на реку, там отмель должна начаться: если лёд лопнет, танк глубоко в воду не уйдёт – проскочили бы вброд.

Повезло, по нам не стреляли! Немцы сосредоточили огонь на отступающих с ранеными – шибко увлеклись, стервятники.

На другом берегу, мы чуть вперёд проехали, забрались на выгодную возвышенность. Я снова занял место «командира-наводчика» и начал обстреливать обнаружившие себя немецкие позиции; «Т – 70» последовал моему примеру. Хороший всё-таки экипаж воевал в танкетке, не растерялся – бил метко! Потом лично ходатайствовал об их награждении. Главное – мы сделали; предоставили возможность отойти нашим, эвакуировать раненых.

Но… Колька с экипажем и сестричкой там, на дне, больше чем на пятьдесят лет так и остались лежать…

– Скажите, – прервала корреспондент ветерана, – это тоже очень интересно: вы знали лично погибшую медсестру?

Дедушка помедлил немного, после, тяжело вздохнув, ответил:

– Да… война! Там человека знаешь пару дней, а кажется – всю жизнь знаком! С Валентиной мы недели две плотно общались. У нас что получилось: приехал я из боя с пустяковой царапиной, окалиной от брони плечо разодрало, она и пристала со своей медициной, так и познакомились. В минуты затишья на танцы ходили с ней… хорошая была девушка, молоденькая совсем, едва девятнадцать лет исполнилось, может и приписала годок-другой. Она, правда, по отношению ко мне некрасиво поступила – это уже моё личное проклятие в войну! Не одна она так делала.

– Уточните, если не секрет?

Ветеран что-то прокряхтел и ответил с улыбкой на лице:

– «Сдавала» меня командирам. Сам, наверное, виноват: в личных разговорах мыслей и чувств не скрывал, порой лишнего болтал. Тогда некоторые побаивались этого, мол, вдруг я специально такие, не совсем патриотичные беседы с ними веду, проверяю? Вот и шли к командиру. Я обиделся на неё сильно тогда. Но, во-первых – она не первая кто так со мной поступил; во-вторых – чего обижаться? Война идёт, девочка молоденькая, жизни и не видела, помирились с ней в итоге… а через несколько дней, Валя утонула.

– Дедуль, ты сильно по ней тосковал? – Сочувственно вырвалось у меня.

– Некогда горевать было! Говорю же: бои сильные шли, хоть бы полчасика выкроить себе, подремать, не до горевания. После да, конечно. Каждый день люди погибали, каждый час, минуту…

– А-а-а, кто ещё вас сдавал особисту? Тоже девушка, как я поняла? – Записывая в блокнот рассказ, поинтересовалась корреспондент.

– Да, то отдельная история – тяжёлый случай! С самого начала войны попалась одна «пиявка», также вот, сдала в своё время, а меня как раз в партию должны принять вот-вот… особист тогда выручил наш. Нет, и без особиста, никто бы меня за болтовню в штрафбат не сослал! Чепуха! Но приём в партию могли и отложить. Девочка эта потом не знала, как прощения заслужить. Мы позже практически всю войну с ней вместе, бок о бок прошли… но обида на неё сильно в душе осела – не так, как на Валентину позже, ой не так… куда пуще.

– Расскажите! – Хором присутствующие обратились к дедушке.

– Это длинная история и начинать её надо издалека! Что же я вам, весь свой боевой путь начну рассказывать?

– Да! – Снова в унисон поддержали ветерана.

Дед Гена широко улыбнулся.

– Хорошо! Может, завтра расскажу. Сегодня устал сильно, извините, не молодой давно. Пойду на боковую.

Глава 2. Путь к мечте

На следующий вечер, в палаточном лагере возле костра, дедушку окружили горожане, поисковики, корреспонденты. Они дружно уговорили ветерана поведать историю своей жизни, обещая написать про него многочисленные статьи, без утайки, искажений и купюр.

Дед Гена не любил вспоминать войну, но всё-таки поддался многочисленным уговорам и, подсев на пустой коробок из-под снаряжения (ближе к огню), окунулся в далёкую, боевую молодость.

Зовут меня – Скакунов Геннадий Григорьевич. Родился я в 1921-ом году, 25 февраля, почти год спустя после окончания Гражданской войны на Дону, в станице Романовской Ростовской области… точнее, тогда она именовалась – Донская область.

Интересно, не случись революция, я на свет бы не появился – это особая история. Мать за отца бы в жизни замуж не вышла – слишком разные материальные положения семей у них состоялись. Дед по материнской линии казачий офицер, зажиточный или кулак, как говорили тогда; отец из простых казаков, жил небогато.

Батя он давно мамку любил, с детства, пытался ухаживать неумело, всюду встречи искал, в ответ она его высмеивала и обидно обзывала – «Голодранец».

– «Э-э-х».

Однажды отец подвыпил, смелости набрался и свататься пошёл к любимой. Дед его тогда с лестницы спустил и собак стравил!..

Грянула революция: батя подался к большевикам, воевал за красных, стал коммунистом, а отец мамы, тот дрался за белоказаков, он же в есаулах ходил! Дед не вернулся с гражданской, пропал без вести… может успел эмигрировать, хотя, скорее всего – погиб на поле брани.

У мамы выхода другого не оставалось, кроме одного – за отца замуж выйти, иначе её с бабушкой могли сослать, как семью офицера и кулака. А так, стала супругой коммуниста, большевика и вдобавок – чекиста. Не любила она его никогда по-настоящему… такая мелодрама…

Во мне, правда, мать души не чаяла! Очень баловала, никогда руки не поднимала, хотя тогда это широко практиковалось, в воспитательных целях. Я долгое время единственным ребёнком в семье оставался – времена тяжёлые настали. Отец хоть и служил командиром, человеком являлся фанатично честным, преданным своему делу, партии.

Знаете, случалось, когда в начале тридцатых голодно стало, он ни разу, подчёркиваю, – НИ РАЗУ – в дом не принёс ни единой крохи свыше пайка! Нас с матушкой его подчинённые подкармливали. Принесут батона, хлеба или булочек, по-тихому дадут нам, палец ко рту приложат и просят:

– «Лидия Михайловна, только мужу не гутарьте! Он нас накажет шибко за это!»

Таким вот, Скакунов Григорий Яковлевич человеком был – до последнего вздоха (дожил до старости) оставался честным коммунистом и сталинистом. Ох и материл он Хрущёва, когда тот «Культ личности» разоблачал…

Из-за вышеупомянутого я получил необычное воспитание: пролетарий, мечтающий стать настоящим коммунистом, но имеющий «буржуйские» повадки и привычки, знающий правила поведения в «высоком обществе» и общающийся на «Ты» с этикетом. С одной стороны – это играло мне на руку при ухаживании за девушками; с другой – раздражало командиров, особенно до войны.

О детстве рассказывать, думаю, нечего: примерно всё проходило, как у ваших бабушек, да дедушек; хулиганил случалось, но и работал много, и учился жадно. Хоть сложно частенько выпадало, вспоминаю детские годы с теплотой – лучшая пора!

Когда подрос, очень популярной стала авиация, все в неё рвались. Вы что: Чкалов, Громов, Водопьянов! Эти имена гремели на всю страну и знал их любой мальчишка, да и девчата тоже. Да матушка меня переубедила, мол, – «На шо тебе сдались энти полёты? Вдаришься об землю, станешь плоским шо лепёшка кизяка! Осваивай лучше трактор, никогда без работы не засидишься. Случись война, не приведи Христос, в танкисты пойдёшь. Под железом куды надёжнее». – Знала бы, Лидия Михайловна, каково оно, когда броню пробьют. Тем не менее своего она добилась, я подумал, – «Действительно, освою трактор, профессия авторитетная, всегда в почёте буду! В армию призовут, там на танк пересяду!»