Андрей Каминский – За тысячи лет до Рагнарека (страница 7)

— Нет, если ты пригрозишь мечом Амале в священной роще Нерты, — спокойно возразил незнакомец, — по здешнему обычаю, любой, кто сойдется там с женщиной в день Осеннего Равноденствия, может заявить на нее права. Конечно, осмелится на это немногий, но ведь в Рудогорье не боятся проклятия Нерты? Или ты не такой смелый как твой отец?

— Я не боюсь проклятия лесных ведьм, — свысока бросил Одрик, — но ведь она будет там не одна, с ней будут и другие жрицы?

— Только в начале ритуала, — сказал кузнец, — после этого участницы обряда разойдутся по лесу, чтобы оставить в земле часть подношения Нерте. Тогда ты и подстережешь Амалу. Не бойся Бория — он желает породниться с твоим отцом, куда сильнее, чем сам Марон. Да и Амала, поняв, что ты не просто тщеславный юнец, а настоящий воин недолго будет колебаться.

— Откуда ты все это знаешь? — недоверчиво спросил Одрик.

— Поживешь на земле с мое, — хмыкнул кузнец, — узнаешь еще больше. Ну так что, берешь меч?

— Беру, — кивнул молодой человек, — что ты хочешь за него?

— Отдам даром, — кузнец вновь улыбнулся, — благодарность будущего короля Рудогорья сама по себе стоит немало. Вспомни обо мне, когда будешь заваливать молодую жену на ложе.

Одрик криво усмехнулся и, под насмешливым взглядом единственного глаза кузнеца, протянул руку к железному мечу.

Необычная встреча сегодня состоялась и у Тейна. Уже под вечер, с головой кружащейся от хмельного и еще больше — от своей недавней победы, он вернулся с торжища, где приобрел микенский кинжал и хеттское ожерелье, которое он надеялся подарить Амале. Но у входа в собственный шатер он увидел другую женщину: коренастую черноволосую венетку в простой белой тунике. За руки ее держало двое воинов из дружины короля Скадвы.

— Она говорит, что хочет встретиться с тобой, — пояснил один из дружинников.

— Кто ты такая? — спросил Рейн.

— Я Бруна, — ответила женщина, — служанка Амалы. Мы можем поговорить наедине?

Тейн припомнил, что и вправду видел эту женщину рядом с принцессой.

— Оставьте нас, — сказал он воинам и те послушно отошли, — что велела тебе госпожа?

— Она хочет встретиться с тобой, — воровато оглянувшись, сказала женщина, — сегодня ночью, сразу после церемонии. Проберись к поляне, посреди священной рощи, где творится обряд и дождись, когда женщины разбредутся по лесу, чтобы оставить в земле часть своего приношения. Именно тогда она хочет встретится с тобой.

— Зачем? — спросил Тейн, чувствуя как его сердце вдруг забилось как пойманная в ловчую сеть птица, — что она хочет от меня?

— Она мне не сказала, — пожала плечами Бруна, — но, думаю, ты и сам догадаешься, что может хотеть красивая девушка от победителя в священном поединке.

Тейн горделиво усмехнулся.

— Передай своей Госпоже, что я приду, — сказал он и Бруна, коротко кивнув, растворилась в сгущавшихся сумерках.

Она прошла между шатров и прилавков, возле которых суетились сворачивающиеся к ночи торговцы и, никем не замеченной, вышла на опушку леса окружившего торжище. В следующий миг навстречу ей из-за высокого дуба шагнула зловещая фигура в темно-синем плаще и большой шляпе надвинутой на глаза.

— Все сделано как вы и хотели, мой господин, — Бруна склонилась в почтительном поклоне, — он придет в рощу в назначенный час.

— Так же как и второй, — в голосе незнакомца слышалось торжество, — нити судьбы, наконец спрядаются в узор. Ты хорошо поработала женщина и теперь твоя служба окончена.

Бруна вскинула голову, в ее глазах читался испуг и недоверие, когда она увидела блеснувший из-под шляпы огненный глаз. Губы ее дрогнули, будто пытаясь что-то сказать, когда незнакомец начертил в воздухе странный знак — и он повис в воздухе, светясь синим пламенем. В тот же миг лицо женщины исказилось от боли, с ее губ сорвался сдавленный крик. Ткань туники вдруг зашевелилась у нее на спине, отчаянно забилась, будто из-под нее пыталось выбраться что-то живое. Глаза служанки выпучились от боли, с губ сорвался сдавленный хрип и она, ухватившись за горло, повалилась на землю, корчась в предсмертных судорогах. Мужчина, склонившись на ней, одним движением разорвал на ее спине тунику и из лохмотьев на землю выскользнули две черные змеи. Мужчина посмотрел на спину Бруны — жуткие шрамы, покрывшие ее кожу, исчезли.

— Твоя служба окончена, — повторил «кузнец», — и я забираю свой знак.

Он развернулся и направился вглубь леса, слегка прихрамывая на правую ногу. За ним, извиваясь средь высокой травы, ползли большие змеи.

В священной роще

Посреди окруженной могучими дубами поляны стоял алтарь: огромный белый камень с плоской вершиной покрытой резными изображениями змей, рыб, кругов, полумесяцев, растительного орнамента и грубого подобия женского естества. На камне, привязанный к вбитым в землю колышкам, лежал молодой раб, дико озиравшийся по сторонам. Вокруг алтаря горел круг костров и возле каждого пламени стояла обнаженная женщина, с венком из полевых цветов в волосах и медным ножом в руке.

Амала стояла рядом, чувствуя как встают дыбом мельчайшие волоски на ее коже — не сколько от ночной прохлады, почти не ощутимой рядом с пламенем костров, сколько от охватившего ее небывалого волнения. Уже не раз она всходила на солнечную колесницу, но впервые она была допущена к этому обряду — древнему, темному, берущему начало из ужасающей давности времен. Долгая, запутанная церемония, начавшаяся еще до захода солнца, осталась в памяти у принцессы как нескончаемая череда песнопений, священных символов и подношений богам. Сердце Амалы бешено колотилось, ее тело гудело от странной, пьянящей силы, казалось, истекающей отовсюду — от деревьев, травы, от самой земли. Несколько высохших сморщенных жриц играли на выточенных из кости свирелях и в такт старинной мелодии самые молодые участницы обряда танцевали медленный и развратный танец: покачивая бедрами и обнаженными грудями, они извивались возле костров, то сплетаясь гибкими телами подобно змеям, то по-змеиному же быстро отстраняясь друг от друга.

Наконец, когда солнце окончательно зашло и на потемневшем небе взошел серп молодой Луны — еще одного воплощения Великой Богини, — Амала встала у своего костра, ее глаза встретились с глазами других женщин — возбужденными, полными предчувствия чего-то необыкновенного. Чресла их сводило от похоти разгоравшейся при виде обнаженного мужского тела. Амала видела, как глаза женщин блестят как у диких зверей, также как и ощеренные в кровожадных улыбках зубы — и понимала, что выглядит сейчас также.

Позади алтаря что-то зашевелилось и в круг костров вступила высокая старуха, закутанная в звериные шкуры — Дарина, верховная жрица Нерты. Ее темные глаза блестели как полированный гагат. В одной руке она держала медный нож, в другой — небольшой бронзовый кувшин.

— Во имя священной Ночи, во имя Луны, во имя Земли и Воды, — нараспев произнесла жрица, — услышь наш зов о Нерта. Из недр земных, из глубин морских восстань о Мать Мира и прими наше подношение!

— Восстань, о Мать Мира! — эхом отозвались остальные и Амала повторила это вслед за ними. Дарина меж тем стала обходить круг костров, останавливаясь возле каждой женщины и протягивая ей кувшин где плескалась некая мутная жидкость. Каждая из участниц обряда делала глоток, после чего передавала сосуд соседке. Наконец очередь дошла до Амалы и та, с некоторой робостью, поднесла к губам узкое горлышко.

— Много не пей, принцесса, — предупредила ее Дарина и Амала кивнула — она и без того знала, что это зелье готовится из смеси отвара из мухоморов и тайных трав, так что слишком большой глоток устроил бы ей прямую встречу с Нертой. Поэтому она чуть пригубила горьковатый напиток — но и этого хватило, чтобы перед ее глазами все закружилось, а все звуки и запахи обрели небывалую четкость. Амала слышала все — и шелест листьев в окружившем поляну лесу и биение сердца мелких зверьков и как роют под ней землю черви и полевые мыши. Все человеческое отступило от нее пробуждая нечто темное, древнее, животное — и Амала, уже не сдерживаясь, перепрыгнула через костер и метнулась к алтарю с распростертым на ним пленником. Вокруг него уже толпились женщины: их руки жадно гладили мужское тело, губы и языки ласкали возбужденную плоть. Мужские стоны заглушались сладострастными вздохами и всхлипами, заполонившими всю поляну.

Внезапно откуда-то из-за леса послышался громкий волчий вой, ставший сигналом к совсем иному действу. Никто уже не мог сказать, чья рука первой занесла медный нож, вонзив его в трепещущую от желания мужскую плоть. Пленник даже не успел заметить как сладострастная мука сменилась острой болью — множество клинков разом пронзили его тело, а остальное завершили руки и зубы женщин, в мгновение ока растерзавшие несчастного на части. Каждая из участниц кровавого действа старалась урвать хоть один кусочек мужской плоти и, прижав его к обнаженной, перемазанной землей и кровью груди, бежала вглубь леса, чтобы укрыть свою добычу в укромном месте.

Вместе с остальными бежала и Амала — босая и голая, как при рождении, она неслась по приятно ласкавшей ее ступни траве, прижимая к груди то, что ей удалось вырвать из кровавых лохмотьев. Лес вокруг просыпался: как-то по-особому шелестел ветер ветвями деревьев и стеблями трав, в полумраке вспыхивали чьи-то глаза, крались смутные тени. Один раз какой-то зверь вышел на лесную тропинку перед принцессой, но растворился во тьме, прежде чем она успела его рассмотреть.