Андрей Каминский – Сыны Триглава (страница 25)

Рандвер издал негодующий крик, когда пульсирующая влажная плоть, зияющая словно пасть беззубой змеи, впилась в его лицо. В висках будто застучали молоточками хихикающие похотливые цверги, лицо облепила мокрая мякоть, не дающая ему ни глотка воздуха, само сознание свея высасывала раскачивающаяся на его лице удушающая влажная тьма. Увлекаемый потоками слизи и крови, Рандвер заскользил в зияющую черную бездну сопровождаемый раздающимся где-то вверху безумным хохотом ведьмы.

Влажные губы сыто чавкнули, принимая душу конунга Упсалы.

Потянувшись всем телом, Рисса поднялась на ноги, с остывающей похотью рассматривая валявшегося перед ней бездыханного Рандвера. В груди свея еще дрожала костяная рукоятка рунного ножа — его жрица вонзила в грудь несостоявшегося мстителя, когда его беспомощное трепыхание у нее между ног довело ее до пика наслаждения.

Ленивым взглядом насытившейся хищницы, Рисса оглядела поле боя: вражеское воинство, уже бежало кто куда, некоторые бросали оружие, сдаваясь на милость победителей. В этот миг над кронами деревьев блеснул краешек восходящего солнца — и тут же чудовище, все еще стоявшее на залитом кровью берегу, окуталось гнилостно-зеленым свечением. Послышался громкий хлопок и на мгновение Анграпу затянула непроглядная тьма, а когда она рассеялась, Рисса увидела, что созданный ею монстр сгинул как еще одно наваждение Креше. Вместо него в кровавой грязи валялись окаменелые кости и черепа, принадлежащие разным, никогда и никем не виданных в этих краях, созданиям.

Кровью и плотью

— Стреляй еще! — Ростислав махнул рукой и новая туча зажженных стрел взлетела над Одрой, обрушившись на Тумский остров…и тут же погасла, с шипением вонзаясь во влажные крыши домов и хозяйственных построек. Несколько вспыхнувших тут и там огоньков быстро погасили рассеявшиеся по всему городищу сленжанские лучники. Сами же они почти не стреляли в ответ, внимательно наблюдая за топтавшимся у реки аваро-моравским войском.

— Лучше поберечь стрелы, — тархан Кандик, командующий аварской конницей, повернулся к Ростиславу, — все равно поджечь ничего не удастся. Ночью шел сильный дождь, да и местные, похоже, знают, что случилось с Опольем — и вовремя полили водой все, что могло бы гореть. Придется идти на приступ.

— Да, — Ростислав угрюмо покосился на затянутое тучами небо, потом перевел взгляд на разлившуюся после дождей Одру и кивнул, — начинайте!

Со всех сторон заревели рога и боевые трубы, заулюлюкали аварские конники, направляя хрипящих, встряхивающих гривами коней прямо в реку. Моравы же и прочие славяне, также как и кестельцы, сталкивали на воду лодки-однодеревки и большие, наспех связанные плоты, — все, что удалось отобрать в окрестных деревнях или на скорую руку соорудить самим. Начинался бой, что окончательно решал судьбу Сленжанского края — останется ли он под рукой отеческих богов или же оденет крест, подчинившись Распятому.

С деревянной стены, защищавшей городок сленжан, стояли Стюрмир и князь Вортицлав, угрюмо глядя на собравшуюся на левом берегу силищу. Вортицлав, облачившийся в кольчугу и полукруглый шлем, держал в руках меч, а на его бедре висел топор; фриз же, защищенный ромейским панцирем с Горгоной, вооружился франкским мечом и саксонским ножом-скрамасаксом.

— Похоже, это конец, — сказал князь, почти равнодушно смотря, как первые лодки отчаливают от берега, — что же, никто не скажет, что сленжане погибли без чести.

— Посмотрим, — сквозь зубы процедил Стюрмир, покосившись на стоявшего рядом Марибора, — что, жрец, поможет ли нам твой бог против рабов Распятого?

Лицо волхва Триглава оставалось бесстрастным.

— На все воля Трехликого, — сказал он и, развернувшись, сошел со стены. Стюрмир от души выругался и посмотрел на реку — кони аваров, с трудом преодолевая сильное течение, упрямо плыли к острову — некоторые, похоже, уже доставали ногами окружившие остров отмели.

— Приготовились! — прорычал фриз, — сейчас начнется.

Вортицлав, обернувшись, махнул рукой — и засевшие за стеной лучники осыпали кочевников стрелами. Проклятия, крики умирающих, ржание испуганных лошадей наполнили воздух — после первых же залпов не меньше десяти трупов уносило течением окрасившейся кровью реки. Однако авары и не думали останавливаться: привстав в седле, они стреляли в ответ — и уже сленжане падали, пронзенные стрелами. Меж тем славянские и германские воины Ростислава на своих плотах и в лодках, неуклонно двигались вперед: даже притом, что грести им приходилось одной рукой, а второй держать щит, прикрываясь от сыпавшихся сверху стрел. Вот первые утлые суденышки ткнулись носами в песчаный берег и воины, мешая воинственные крики с призывами к Христу, устремились к городку. Другие же спешно развязывали плоты, вытаскивая самые большие бревна — и с ними же бежали к воротам, под градом сыпавшихся из-за стен стрел, копий и камней.

Ростислав напряженно смотрел, как его воины один за другим выходят на берег, в нетерпеливом ожидании, когда можно будет самому вступить в бой. Пора, наконец, заканчивать с покорением этой земли, оказавшей на удивление жестокий отпор захватчикам. Даже после того как аваро-моравы прошли Пшесеку, каждый шаг в сленжанских лесах давался им немалой кровью. Но и изрядно потрепанное мораво-аварское войско оставалось грозной силой — лихие конники грабили, жгли, насиловали и убивали в городках сленжан, дедошан и требовян. Не прошло и месяца как в руках здешних князей и волхвов осталось только святилище на Сленже, да два городка на Одре — Тумский и Глогув. Держались еще и бобряне, но с ними покончат сорбы, наконец-то вступившие в битву. Взяв Тумский городок, Ростислав собирался двинуться на север, чтобы, наконец-то, ударить по Венете.

Рядом с князем, перебирая четки, стоял монах Сисиний — вполголоса моливший Бога о победе над сленжанскими «хананеяннами». Ему сейчас тоже хватало забот — под его руководством сносились капища язычников и сжигались идолы, по его же настоянию жители многих сел, упорствующих в язычестве, становились рабами для продажи в моравские и аварские земли. Сейчас Сисиний готовился вступить в Тумский Городок, чтобы заложить первый камень будущей церкви на месте языческого святилища. После того же как падет святилище на Сленже, можно будет приняться и за поганские капища в Волине, Щецине, Арконе и иных городах Венедского Поморья.

Но те, кого монах в мыслях уже не числил средь живых тоже не сидели сложа руки: в капище Тумского городка, перед идолом Триглава собрались волхвы во главе с Марибором. Перед ними, привязанный к вбитым в землю колышкам, лежал голый Моймир, гневно сверкая синими глазами. Вортицлав пытался использовать младшего брата Ростислава для переговоров с князем Нитры, пообещав моравам богатый выкуп и присягу на условиях сохранения старинных обычаев. Ростислав, однако, гневно отверг любые попытки перемирия, исключавшего полное крещение сленжан.

— Что толку от спасения бренной плоти, если душа будет ввергнута в ад? — ответил князь, — брат мой, я знаю, с радостью обрящет Царствие Небесное, приняв мученический венец, но не предаст Христа — и также и я не позволю скорби по брату поколебать веру в Господа Нашего. За любое злодеяние, что вы причините Моймиру, будете держать ответ дважды — на земле от моего меча и в жизни вечной — в огне и кипящей сере геенны.

То же самое, только еще более дерзкими словами, ответил Вортицлаву и сам Моймир — и разозленный князь отдал его жрецам Трехликого для свершения самого жуткого и древнего обряда, сохраненного жрецами Сленжи со времен кровавых обрядов кельтских друидов. О тех временах напоминали и венки из омелы в волосах жрецов и их оружие — серпы с изогнутыми лезвиями из золота и серебра — металлов Триглава. Сам Марибор, занося золотой серп над грудью молодого человека, громко взывал к своему богу.

— Боже Триглаве, тремя мирами владеющий, слепой, но всевидящий, всепроникающий, всем владеющий — твой слуга просит тебя о помощи. Молодой плотью, горячей кровью, текущей в жилах этого юноши, одной с кровью князя, что грозит уничтожить святилище твое и убить всех верных и преданных, я призываю тебя — сними повязку с грозных глаз твоих, обрушь смертоносный взор на святотатцев. Как будет пожрана плоть и кровь сего отступника, так и три пасти твои, о Всепожирающий, да поглотят войско, что привел его брат-нечестивец. Именем твоим, да будет так!

С размаху он вонзил свой серп в грудь юноши, рассекая его от плеча до паха. Тело Моймира выгнулось дугой, с губ сорвался отчаянный крик. Марибор продолжал расширять разрез, а потом просунул внутрь руку и, крепко сжав что-то, с силой дернул, извлекая из рассеченной груди трепещущее сердце юноши. Вслед за Марибором и остальные жрецы кинулись на тело, рассекая его серпами и разрывая на части все еще трепещущее окровавленное месиво. Охваченные темным экстазом, жрецы разливали по золотым и серебряным кубкам и пили кровь юноши, заедая ее кусками разрезанных сердца и печени.