Андрей Каминский – Сыны Триглава (страница 11)

На большом троне, расписанном резными узорами, инкрустированным золотом и мамонтовой костью, восседал Бьерн Богатый, конунг Уппсалы и всех земель по обеим берегам фиорда Меларен. Правитель свеев был высоким дородным мужчиной, лет сорока, с мясистым лицом на котором хитро поблескивали голубые глаза. Широкие плечи прикрывал синий плащ, расшитый золотом, и скрепленный золотой же фибулой. Могучие запястья охватывали золотые браслеты с рубинами и сапфирами; с шеи свисал амулет в виде золотой фигурки вепря. За широкой спиной виднелась дверь, ведущая в Длинный Дом — там, где праздновали воины короля, тогда как сам Бьерн накрывал пир в тех покоях, где принимали лишь самых дорогих гостей. Здесь полыхал большой очаг, на закопченных от дыма стенах висели мечи, топоры и прочее оружие, взятое с боем или купленное на торгу в Бирке, а также охотничьи трофеи Бьерна. В углу стояла небольшая кумирня с миниатюрными изваяниями трех богов, наиболее почитаемых свеями: громовержца Тора, бога-воителя Водана и дарителя плодородия Фрейра, с его чрезмерно огромным, по отношению ко всему телу мужским достоинством. Пузатый, хитро улыбающийся сын Ньерда, чертами лица напоминал самого короля, ненавязчиво напоминая, что Бьерн, как и все короли рода Инглингов, вел свой род от Ингви-Фрейра. Две самые любимые жены конунга усердно подливали гостям мед и эль — статная красавица Хельга, полногрудая зрелая женщина с золотыми косами и синими глазами и Эдна, дочь ярла Бирки, стройная девушка с льняными волосами и серыми глазами, чья женственность еще только начинала расцветать. Чрева обоих женщин выпирали из-под украшенных золотом и серебром платьев, показывая, что слова Бьерна о продолжении рода не расходятся с делом.

Помимо самого властителя свеев за столом восседал его племянник Рандвер, — светловолосый молодой человек в коричневой тунике и алом плаще, — и самые славные хирдманны удостоенные чести пировать за королевским столом. Напротив же Бьерна, спиной к входной двери, разместился тот самый гость, ради которого и накрыли стол — Халоги, конунг Халогаланда. Он свалился королю как снег на голову — придя не морем, как все прочие гости, но явившись с севера. Лишь боги знали, зачем владыке столь дальнего края пришлось делать длинный и опасный путь через густые леса и покрытые ледниками горы — якобы для того, чтобы поклониться святыням Уппсалы.

— Я давно в раздоре с новым конунгов вендов, — объяснил Халоги, — да и на Северном пути у меня немало недругов. Так что путь по суше хоть и длиннее, но безопаснее.

Не то, чтобы это объяснение пришлось по душе конунгу свеев, но он все равно не мог не приветить столь знатного гостя: посадив за стол в Длинном Доме немногочисленных хирдманнов явившихся с конунгом Халоголанда и даже низкорослых проводников-финнов в их диковинных нарядах. Сам же Халоги сидел за одним столом с владыкой свеев, хотя у Бьерна и не лежала душа к известному своей дурной славой конунгу. Бьерну невольно становилось не по себе, как от уродливых черт хозяина Халогаланда, делавших его похожими на безобразного рыжего тролля, так и от недоброй улыбки, то и дело трогавшей губы Халоги, когда он слушал высокопарные речи Бьерна.

Вот и сейчас он помедлил с тем, чтобы присоединиться к тосту Бьерна, на его лице мелькнула пренебрежительная ухмылка от слов хозяина Уппсалы.

— Богатство и жены это радости бонда, — сказал он, — конунга же веселит совсем иное. Звон стали, льющаяся кровь, выпущенные кишки врага — вот подлинная радость мужчины.

— Ты упрекаешь моего дядю в трусости в его собственном доме? — Рандвер вскинулся, сверкая синими глазами, но Бьерн положил руку ему на плечо, усаживая родича на место. Мимолетно он поморщился — с тех пор как двое сыновей Бьерна погибли на море, конунг назвал племянника наследником — почему он и восседал на пирах по правую руку от Бьерна. Однако горячий норов Рандвера, неприятно напоминавший Бьерну покойного брата, заставлял его сомневаться, что из парня получится хороший конунг. Особые надежды Бьерн все больше возлагал на еще не рожденных наследников в чревах его жен, молясь всем богам, чтобы прожить достаточно до тех пор, когда его дети вступят в пору зрелости.

— И в мыслях не было как-то оскорбить славного Бьерна, — примирительно ответил Халоги, но в глазах его промелькнула издевка, — я знаю, что он сражался при Бравалле и что скальды и по сей день славят его доблесть в сражениях.

— Битва была славной, но горьким оказалось поражение, — сказал Бьерн, — мой брат Харальд Боезуб бился, словно свирепый вепрь, свеи, геаты, гуты, даже эсты с куршами сражались за него, но Один не дал нам победы. С тех пор геаты вновь отложились, а гуты и вовсе держат сторону Велети. Велика оказалась для Свеаланда цена за гордыню моего брата.

— Времена изменились, — заметил Халоги, — Драговит мертв, Венетой правит его сын Люб — и недалек тот день, когда покоренные Драговитом конунги — от саксов до померан захотят сбросить ярмо. Самое время свеям вернуть былую славу и отомстить за конунга Харальда.

Глаза Рандвера хищно вспыхнули при этих словах, он с надеждой посмотрел на дядю, но тот лишь подал знак младшей жене, чтобы она вновь наполнила его кубок.

— Один не дал нам победу тогда, — сказал он, — и с тех пор я превыше всех богов чту первопредка Фрейра, а ему не по нраву лязг клинков и льющаяся кровь. Мои закрома полны, мои стада обильны, мои жены красивы и плодородны — что еще нужно для счастья мужчине? А кому охота тешить валькирий — тот идет на восток, конунгу Волху всегда надобны храбрые воины, чтобы ловить рабов.

— Волх — всего лишь пес на цепи Люба, что хранит хозяйское добро в восточных закромах, — горячо ответил Рандвер, — а Волхом вертит как хочет распутная ведьма, вдова Драговита. Бесчестно служить им, пока мой отец до сих пор не отомщен.

— Твой отец пал в честной битве, погребен под великим курганом, где ему каждый год приносят щедрые жертвы, — спокойно ответил Бьерн, — тут не за что требовать отмщения. Что же до наших воинов на востоке, то их доблестью в Бирку и Упсалу течет поток серебра — и милостью Фрейра с каждым годом тот поток становится все шире. От добра добра не ищут, племянник — и лучше сидеть за богатым столом и целовать красивых женщин, чем ползти с распоротым животом, теряя внутренности на окровавленной земле. Я, хвала Фрейру, хоть и много воевал в молодости, сейчас предпочитаю битвам простые радости жизни. А ты, если хочешь воевать — иди на восток, но не жди моей поддержки.

Рандвер вспыхнул при этих словах, кинув возмущенный взгляд на дядю, но тот лишь усмехнулся в густые усы, вновь пригубив из кубка.

— Если нашему гостю охота отомстить сыну Драговита, — продолжал Бьерн, — Один ему в помощь, но не нашими же руками. Сам ведь он не взял достаточно людей, чтобы помочь нам в войне — так почему же мы должны биться за его обиды?

Халоги криво усмехнулся, бросив быстрый взгляд на насупившегося Рандвера.

— Мне будет сложно пробиться сюда на своих кораблях, — сказал он, — а вести войско по суше…много ли от него толку без флота. Но я не собираюсь склонять тебя к тому к чему не лежит душа. Позволь мне лишь поклониться богам в храме Уппсалы и помянуть Харальда Боезуба и других конунгов у великих курганов.

— Обычно мы проводим поминальные обряды осенью, — пожал плечами Бьерн, — но я понимаю, что конунг Халогаланда живет слишком далеко, чтобы часто посещать святилище в Упсале. Раз уж ты пришел сейчас, то как покровитель великого храма и всего Курганья я позволяю тебе свершить все подобающие обряды.

Халоги, как бы в благодарность склонил лохматую рыжую голову, но его острые зубы блеснули в хитрой усмешке, когда конунг Халогаланда незаметно подмигнул все еще дующемуся Рандверу.

Чахлый костер горел среди погребальных камней расписанных рунами, в ста шагах от Великих Курганов Упсалы. Народная молва говорила, что в них похоронены сами боги — Тор, Один и Фрейр, — когда истек срок их земной жизни и боги, оставив земные тела вместе со своей земной жизнью, вознеслись в свою небесную обитель. Однако жрецы великого храма в Упасале, также как и знать, говорили, что здесь погребены лишь великие древние конунги. Вокруг больших курганов простирались надгробья поменьше, где нашли свой последний покой правители и просто выдающиеся воины свеев. Для Халоги же, стоявшего меж могил и шепчущего заклинания, это место было, прежде всего обителью недоброй силы, где он мог взывать к обитателям Хель и Нифельхейма.

Никто из его хирда не сопровождал Халоги в его походе к курганам — даже самым преданным своим людям конунг-колдун не доверял увидеть то, чем он занимается у могил. Его сопровождали только двое финских нойдов — колдунов, что помогали Халоги во многих его обрядах. Они же подтащили к костру дрожащего голого мужчину — раба из эстов, купленного Халоги на торгу в Бирке. Конунг не боялся, что его кто-то увидит — в эту ночь, посвященную давно погибшей пророчице Валупург, мало кто из свеев осмеливался посещать места упокоения усопших.