Андрей Каминский – Орел и грифон (страница 18)
— Не принято, — сказал Асмунд, взвешивая в руке скрамасакс, — а это тогда что?
Он кивнул на высеченное над входом в базилику изображение быка. Над ним раскрывал крылья архистратиг Михаил, простирая копье над шеей животного.
— Это другое, — неуверенно произнес тезка небесного воителя, однако Асмунд, уже не слушая его, кивнул воинам и те сноровисто уложили быка на пол. Глава этерии подошел к басилевсу и вложил в его руки скрамасакс.
— Давай, конунг, — кивнул Асмунд, — отблагодари своего покровителя. На пороге своего дома он даровал тебе славную победу — негоже оставлять его без жертвы.
Михаил взглянул на своего воспитателя, перевел его на замершие в напряженном ожидании лица воинов этерии — и решительно вонзил меч под левую лопатку животного. Бык захрипел, забился, издавая жалобное мычание, тогда как Асмунд, встав на колени, набрал полные ладони бычьей крови и обильно смазал ею лицо императора.
Чуть позже Михаил вошел в подземный грот, освещенный множеством свечей — ромеи и лангобарды, одинаково чтившие Архистратига, регулярно присылали в базилику дары, среди которых имелось немало и воска. Отблески огней отражались от воды в священном колодце, наполняя грот множеством причудливых теней — и среди них особенно выделялось изображение Архангела, высеченное на стене. Своим мечом Михаил поражал извивающегося Дракона-Сатану, в то время как другие ангелы, справа и слева от него, сражали крылатых и рогатых демонов, метавшихся вокруг дьявола. Император глубоко вздохнув, встал на колени и, опустив голову, обратился с молитвой.
— Архистратиг Михаил, слуга незримого Отца, собеседник Распятого Сына, правящий всеми и у престола Господа стоящий по достоинству, — услышь голос Михаила, смиренного раба Божьего. Как ты поразил Врага, восставшего на престол небес, так и мне дай же силу в том, чтобы разить язычников и еретиков, вдохни крепость в мою руку чтобы могла она, как и прежде, убивать нечестивцев, где бы они не были. И, — он запнулся, — не суди строго моих воинов за...все сегодняшнее. Они верные слуги Христа и не раз доказывали это на поле брани, но от старых привычек не так то просто отказаться. Ты же сам воин — прояви же и к ним снисхождение.
Сильный порыв обдал его лицо — и Михаил удивленно поднял глаза, недоумевая откуда взяться ветру в этой пещере, но тут же застыл, объятый благоговением, когда понял, что то был не ветер, но взмах огромных крыл. Разом погасли все свечи, но при этом в гроте было светло как днем — и свет тот исходил от сияющего силуэта, представшего перед Михаилом. Небесный юноша, в длинной тунике и с окровавленной повязкой на груди, держал длинный меч, сиявший так сильно, что становилось больно глазам. Этим мечом, — поразительно схожим с мечами германцев этерии, — крылатый воин поражал врага: не дракона, но свирепого черного быка, со множеством ран, истекавших кровью. Видение держалось всего миг — но его появления оказалось достаточно, чтобы душа императора преисполнилась всяческого почтения. Упав лицом ниц он вознес самую искреннюю молитву, из всех, что когда-либо произносили его уста. Закончив, он почти бегом устремился наружу, чтобы поделиться своим видением великого чуда.
— И да, я не вижу более достойного правителя для Италии, чем император Рима.
Трапезная в Латеранском дворце была убрана с необычайной роскошью — папа не скупился на украшение своей резиденции. Всюду висели роскошные ковры, меж которых просматривалась искусная мозаика, покрывшая стены. Посреди трапезной возвышался большой стол, уставленный золотой и серебряной утварью. Здесь могло поместиться с сотню человек, но сейчас лишь двое завтракали тут. Император Михаил остро заточенным ножом отхватывал огромные куски от зажаренного целиком барашка. Отдавал он должное и дичи на вертелах и нежнейшей морской рыбе, поданной с соком лимона и сочным оливкам и еще живым устрицам. Однако красное вино из золотого кубка он старался употреблять как можно умеренней — так же как и сидевший напротив императора понтифик. Папа Климент, — худощавый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и проницательными серыми глазами, облаченный в белую сутану, усыпанную драгоценными камнями, расписанную золотыми изображениями орлов, львов и единорогов, — вел неспешную беседу с венценосным гостем.
— Сам Господь указывает вам перстом, — мягко, но настойчиво говорил папа, — в вашем лице соединились император Рима с законным наследником короля лангобардов — сейчас нет никого ближе по крови к покойному Гримоальду, чем ваше величество.
— Так и есть, — кивнул Михаил, — я сам не раз думал, что в этом и есть моя судьба — воссоединить оба Рима под единой властью, как при кесаре Юстиниане.
— Можно сказать, что Адельхиз, своим вероломным нападением сам вынудил вас, — продолжал Климент, — погиб один из главных претендентов.
— Но есть же и второй? — напомнил Михаил, — этот, как его, Ульфар?
— Ульфар, да, — покачал головой Климент, — никто толком не знает, как умер король Гримоальд, но Ульфар, едва вернувшись в Италию сразу заявил о своих правах не престол. Но дело даже не в этом — а в том, что Ульфар не сможет оградить нас от шторма, что движется на нас с запада. И никто не сможет — кроме победителя при Кесарии.
— Италии угрожают войной? — спросил Михаил, — но кто?
— Правитель сарацин из Испании, — пояснил Климент, — тот, кого даже его собратья считают за величайшего богохульника. На днях мне прислали от него такое письмо.
С этими словами папа подал императору свиток.Басилевс развернул его и увидел небольшой текст написанный на арабском, греческом и латыни.
«
Белая вера и черный меч
В просветах между редкими деревьями блеснула лента реки и первый из Слушателей, джавли-бек Барсбек мар Ормаз, — плотный мужчина, средних лет, в отделанном золотом панцире, — дернул вожжи, останавливая арабского жеребца с белоснежной шерстью и гривой. За его спиной слышались отрывистые команды и затихающий стук копыт — все хазарское войско замедляло шаг, ожидая дальнейших указаний. Сам же мар Ормаз задумчиво вглядывался в текшие перед ним воды реки, что славяне именовали Ворсклой. На другом ее берегу маячил лес — довольно редкий, сказывалась близость Степи, — но все же, у привыкших к открытым просторам кочевников, составлявших больше двух третей хазарского войска, подобная преграда вызывала понятные опасения. Что же, вступая во владения Тьмы, не помешает и обращение к Владыкам Света.
Мар Ормаз соскочил с коня, преклонил колено и опустив голову в высоком шлеме, обернутым белой чалмой, забормотал строки псалма.
— Отец величия вызвал Мать жизни, а Мать жизни вызвала Первочеловека, а Первочеловек вызвал пять своих Сынов, как человек надевает оружие для войны.
За его спиной слышался такой же монотонный многоголосый ропот.
...Да буду я достоин узреть Деву, ту, ради которой я страдал, что несет все дары верного, и ее три ангела с ней. Да не боюсь я злой Формы, этой пожирательницы душ, полной заблуждения. Ее боятся одни безбожники, благочестивые же попрали ее...
Закончив с псалмами, Барсбек снова уселся в седло и, привстав, обернулся созерцая раскинувшуюся за ним людскую лаву — блестевшую на солнце сталью щитов и доспехов, мечей и наконечников копий. Двадцать тысяч воинов, он вывел в этот поход во славу Последнего Пророка. Множество народов собралось здесь: больше всего, конечно, было самих хазар, с узкими глазами и черными волосами, заплетенными в несколько кос. Рядом стояли печенеги — одни, почти не отличимые от хазар, такие же смуглые и скуластые, другие — высокие и стройные, с резкими скулами, прямыми носами и рыжевато-каштановыми волосами, собранными в пучок на макушке. Выходцы из трех старших печенежских родов Высокой Тьмы, приняли Белую Веру даже прежде хазар, почему и стали их самыми верными союзниками. Имелись тут и угры — рода кеси и ено, покорившиеся хазарам и принявшие Последнего Пророка, поселившись в среднем течении Итиля. Большинство кочевников носили кафтаны, вываренные в рыбьем клею, но знатные имели добротные кольчуги или даже полный доспех с панцирем и шлемом. Каждый из степняков был вооружен луком, колчаном со стрелами, саблей, многие также имели булаву или топор. Особняком стояла аланская конница — рослые всадники, в облегающей тело кольчуге, имели притороченные к седлу длинные копья, тогда как на бедре у каждого крепился длинный обоюдоострый меч и чуть более короткий кинжал. Отделанную золотом и украшенную драгоценными камнями рукоять меча Гоара, вождя алан, покрывали изображения сражавшихся барсов и орлов. Вместе с аланами явились и их вассалы — зихи с касогами. Позади же всех стояли пешие отряды вятичей и донских славян: одетые в доспехи-стеганки, вооруженные рогатинами, пиками и короткими мечами — кольчуги и дорогие клинки имели лишь княжеские дружинники и сами князья.