Андрей Измайлов – Русский транзит (страница 90)

«Вы понимаете намек? Да, когда знаю, что это намек. Так вот, обратите внимание: намек!». Сеньор Вилланова, возможно, понимал намек, но не понимал – на что, собственно, намек?

– Автограф оставили. На стене. А я предпочел рояль… – блуждал я впотьмах и сознавал, что заблудился.

– Вы совершили ошибку, – наставительно произнес карлик-Карлос. – Непростительную ошибку.

Это я уже и сам понял. На «галстук» реакция последовала нормальная (то есть не та, которой я ждал-улавливал). На костюм от Кардэна, изрезанный придурками, – тоже нормальная реакция (то есть снова поощряющая реплика, мол, ну-ну, ты сказать-то что хочешь, парень? говори, пока есть возможность, объясняйся). И стало мне муторно. И от ситуации, и от перспектив, и… от вони. Между ног у меня образовалась отвратная лужица – я уже раздвигал ноги, раздвигал, опираясь на копчик, лишь бы не вляпаться. Не поймите превратно – это брошенный мной сосуд с жидкостью от вредителей, он сифонил, пузырясь сквозь свернутый клапан. А стронуться с места мне затруднительно – две «гориллы» придавливали каблуком кисти моих рук к полу и за плечико придерживали, один слева, другой справа. Полусидеть, опираясь на руки, будто на пляже, – еще можно. А стронуться с места…

Передо мной маячила подошва карлосовской обуви – нога за ногу, каблук дюйма три, у-у, коротышка! Он ведь этим каблуком ка-ак вмажет мне по лицу. И будет прав. Но карлик-Карлос отъехал в кресле на полметра, не больше – примерился тросточкой (тросточка у него! пижон колумбийский!), ткнул в расползающуюся лужицу, а потом – мне в нос. Этакое говно на палочке. Я дернулся – без толку. Карлос опустил тросточку ниже, к моей груди – и этим самым говном на палочке старательно вычертил, пару раз обмакивая «стило» в «чернила»: CAPULLO.

Окончательно изгадил мою любимую майку-тишетку! мало им было разорения бояровского гардеробчика в Квинсе! Ах, да! Там, в Квинсе, были не они, не колумбийцы, не красавцы-мерзавцы сеньора Виллановы. Ибо…

Ибо наставительный тон Карлоса (Вы совершили ошибку…) касался не только правил, так сказать, хорошего тона, но и правил правописания. И он ткнул меня в эту ошибку носом – почти буквально: CAPULLO.

А я-то намалевал на крышке белого рояля: COPULLO.

А со зрительной памятью у меня полный порядок – и в лофте на Бэдфорд-авеню, и в студии на Джамайка-авеню так и было намалевано (в первом случае – кровью, во втором случае – краской): «COPULLO»…

Я и рояль «надписал» ответно – буковка в буковку, мол, знай наших, а уж наши ваших знают доподлинно, в чем и расписываются. И вот… не детишки папы-Карлоса бедокурили в жилищах-обиталищах Александра Евгеньевича Боярова. Ибо…

Ибо сколь бы ни был безграмотен и темен русский человек от крайнего детства до глубочайшей старости, он на заборе никогда не напишет ХЫЙ. Или ХЮЙ. Уж тут-то он, русский человек, в буковках не ошибется. То же справедливо, думаю, в отношении любого безграмотного и темного латиноамериканца: в заборной графике ошибки такого рода исключены. И если кто-то начертал по-испански: «COPULLO», а не «CAPULLO»…

«Вы совершили ошибку. Непростительную ошибку». Так-то, сеньор Боярофф. Не колумбиец начертал. Кто-то, желающий сойти за колумбийца, но не колумбиец. И не мексиканец, не сальвадорец, не кубинец… Так-то, сеньор Боярофф. Повнимательней надо быть, повнимательней.

Однако сеньор Вилланова вряд ли удовлетворится объяснениями типа «извини, старик, обознался». Я и сам на его месте не удовлетворился бы. Сказано уже сеньором Виллановой однозначно про НЕПРОСТИТЕЛЬНУЮ ошибку.

А кисти рук плотно припечатаны к полу, а ноги чуть ли не в шпагате, а «томас» у Карлоса, а вокруг – меленькие- смугленькие-злобненькие, типа чечни. Только на сей раз никакой Камиль Хамхоев не подоспеет на выручку. Сам, Бояров, сам.

Пожалуй, правильно я поступил, когда не стал раздувать ноздри, жилы на шее напрягать, свирепо сопеть, пока сеньор-Вилланова демонстрировал мне правила написания capullo-copullo на моей собственной тишетке. Во-первых, сам понял кое-что. Во-вторых, дал понять окружающим, что сник, смирился, виноват, заслужил, готов отвечать по всей строгости…

Я опрокинулся на спину, чуть не вывернув кисти рук. И сделал ножницы еще те! Любой брейк-пацан позавидует. А ведь я уже далеко не пацан.

Кисти рук освободились от гнета «горилл» – каждая из них, из «горилл», схлопотала бояровской ногой по морде. Я оттолкнулся спиной, выгнулся в воздухе (ох, кости мои старые!) и опустился на карачки – мог бы и в полный рост, но задача другая, с низкого старта сподручней. С низкого старта я перемахнул разделявшую нас с карликом-Карлосом вонючую лужу и въехал головой аккурат в пах сеньору Вилланове. Мгновение, не больше. Кресло – на колесиках – метнулось назад, застряло, стало заваливаться. Ну и мы с крестным папой-Карлой – соответственно. Мы с ним теперь – не разлей вода. Короче, когда кресло перевернулось, я уже стоял на своих двоих. Карлоса, разумеется, не выпустил. Посиди чуток на моей шее, уважаемый сеньор, вместо бронежилета послужишь, спину прикроешь.

Я прошелся кругом – на былинный манер: где махнет, там будет улица, промахнется – переулочек. Стрелять никто из красавцев-мерзавцев не посмел (еще зацепишь хозяина!), с кулаками тоже никто не рискнул встать на пути – глядите, орлы, какая у меня рогатина! Рогатина у меня состроена из торчащих врозь ног вашего хозяина. Па-а-аберегись!

Я задержался только еще на секундочку: из Карлоса, висящего за моей спиной головой вниз и… э-э… носом в жопу, посыпалось – монетки, портсигар, пистолет. Так! Это не мой!

А это мой. «Томас». Я перехватил на секундочку обе ляжки сеньора Виллановы одной рукой подобрал пистолет и – рванул на волю.

Марш-бросок на сто метров. До ворот. Гвардейцы сеньора Виллановы ожидали, вероятно, чего угодно от крези-бледнолицего, но не такого! Да я и сам от себя не ожидал. Назовем это не бегством, а отходом на заранее подготовленные позиции.

Вслед мне было послано:

– Ты покойник! Ты мертв!

Нет уж, я жив! Сами вы – capullo! Mierda!

Ворота по-прежнему на запоре. С грузом за плечами мне еще не доводилось бегать по стенкам. Довелось! Даром что карлик-Карлос легче армейского рюкзачка моей давней афганской бытности, но чуть не перевесил – брякнулись бы мы назад, исчерпав инерционный ход, тут бы я его раздавил своим весом, как жука. А потом и меня бы раздавили – красавцы-мерзавцы, естественно, вдогонку кинулись, тут как тут. Но – мы не брякнулись. А с гребня стены я уже спрыгнул по всем правилам, даже сеньора Вилланову, кажется, не повредил. Так только… зубы у него чакнули. Зуб за зуб, уважаемый сеньор.

Уважаемый сеньор был в беспамятстве. Немудрено! Я бережно стряхнул ношу на травку: извини, старик, обознался!

Вот тут-то Александр Евгеньевич Бояров задал такого откровенного стрекача, какого не помнил за собой со времен… тьфу! да ни с каких времен! Хорошо, что гвардейцы папы- Карлы по стенкам бегать не умеют – фора в секунд тридцать-сорок: пока, низкорослые, взберутся, пока, бестолковые, ворота отопрут и погоню продолжат… До канадской границы, положим, я не добегу, но до своего упрятанного «тендерберда» – пожалуй! Шаг вперед, Бояров! Шире шаг!

Это я мудро поступил, что пешим ходом к новой вилле сеньора Виллановы подгреб. Если и следили бойцы карлика- Карлоса за дорогой в ожидании визита некоего Боярова из полиции, то могли и заметить: он пришел пешком… то могли бы и не заметить: проезжал тут один на каком-то страшилище во-он туда, а потом оттуда и произошло явление Боярова народу. Это я мудро поступил.

А во всем остальном я поступил, как последний мудак, не побоюсь этого слова.

Фора оказалась даже не в триддать-сорок секунд – в минуту! Вероятно, меня спасло недоумение красавцев-мерзавцев, оторопь их взяла. Ко всему готовы, на все готовы – но чтоб такое! Да и от крестного папы-Карлы распоряжений никаких – на травке забылся. Жив ли? Жив! Только распорядиться не может, заклинило. Оно понятно, у папы-Карлы, вполне возможно, синдром другого папы – папы-Мюллера: «Невозможно иметь дело с непрофессионалами!». Да уж, поди угадай! Пришел, испортил массу мебели, переколотил массу стекла, ухайдакал массу телохранителей, поиграл в лошадки – и ушел. А чего приходил-то?! Ты стой, ты не беги, ты объясни по-человечески: зачем тебе все это надо?!

А я знаю?! То есть теперь-то знаю: незачем. Но как бы вам, меленькие-смугленькие-злобненькие, это объяснить подоходчивей. Да так, чтобы вы поняли меня по-человечески, без всяческих «ты мертвец! ты покойник!».

Я оторвался. Парочка «пчел» прожужжала над ухом, когда я уже нырял в рощицу, но и только. «Тендерберд» завелся сразу, но направил я его не на федеральную дорогу, а куда-то вглубь, по рытвинам-ухабам, от глаз подальше – не хотелось мне, чтобы засекли мой «тендерберд»… так, знаете ли, заурчало нечто в роще и скрылось в чаще. Чащей здешние лесопосадки не назовешь, конечно… Однако достаточно густо, чтобы успеть оторваться, не попавшись на глаза преследователям. Нестандартный ход, ралли-совок! Бойцы-колумбийцы и преследовать-то не рискнут: там и змея не проползет, и не найдет дорогу птица! А по российскому Нечерноземью вам, бойцы, не приходилось ездить? То-то! Моя птица, моя «громовая птичка», мой «тендерберд» дорогу найдет. Мы, расейские, привычны. Дороги и дураки – вот неизменно на Руси. И то и другое я с блеском доказал.