Андрей Измайлов – Русский транзит (страница 70)

– Знаю. Хорошо знаю. И теперь не я один. Ты мне с первого раза НЕ понравился, Бесо. И я предупредил друзей. Если со мной что-нибудь случится, они знают, куда идти и что говорить.

– Это что за друзья? Те, что со стволами под законом ходят? Не смеши, Сандро!

– У меня всюду друзья, Бесо. Даже в Комитете… – забросил я удочку. Он не клюнул. Даже шрам не задергался. То ли прикрышка у Бесо сильная, то ли я неубедительно сказал.

– Давай вернемся к нашим вопросам, Сандро, дорогой. Не отвлекайся. Я ведь тебя не о том спросил…

– А мне трижды начхать на твой спрос! – перебил я. – Урка помойная!

Джемал ощерился, выхватил нож-бабочку и закрутил перед собой с характерными щелчками.

«Секретарь» хлопнул себя по колену и с недоумением уставился на хозяина: мол, до каких пор!..

Бес задрожал изуродованной щекой.

Повисла ватная тишина. И в этой тишине выстрелило полено в камине. Бес вздрогнул. Он вздрогнул! И пригнул голову. Но тут же пришел в себя и впился глазами:

– Ты же обещал! Мужчина? Слово дал!

– Смысла нет, – небрежно сказал я, будто и не о себе речь. – Вы же меня все равно зароете в лесочке. Как Чантурию. Хороший доктор был, Бесо, очень хороший.

– Да, Сандро, хороший. Из-за тебя, с-сыволочь, пришлось убрать. Из-за тебя, с-сыволочь, я ленинградский филиал потерял. Ты, с-сыволочь, нам все испортил. Ты и твои друзья, с-сыволочь. Я тебя в землю закопаю. Но если будешь молчать, то сначала Джемалу отдам!

– Резать буду… – предвкушающе пообещал плюгавенький, шарнирный Джемал, крутя нож-бабочку. – Без наркоза. Не как всех, а без наркоза. Сначала пальцы. Потом глаза. Потом одно яйцо, потом…

– Хрен вам всем, урки помойные! – рявкнул я – Не будете вы меня резать. И стрелять в меня не будете. А я захочу и уйду. Когда захочу. Вот уже захотел! Ну? Стреляй! – и я прошелся дорожкой влево-вправо. Но не к двери сзади и не к ним троим вперед. Позади кунаки – могут сдуру пальнуть. Да и эти трое могут сдуру пальнуть, подступись я к ним. Именно сдуру.

Первым сообразил Бес. Да, урки. Немножечко зарвались. Это у себя на Пятницкой можно устраивать охоту на человека за закрытыми дверями. Это без свидетелей в близлежащем лесочке «секретарь» может засадить перо в бок доктору Чантурия, получив по рации «добро» от хозяина. Это в качестве важной шишки из совместного предприятия Бесо- хозяин даже в гостевом генеральском домике. Но!!! Урки помойные. Красные генералы готовы на любые сомнительные сделки, но под благопристойной личиной. А когда и если личина сбрасывается – и на территории военного аэродрома махают кинжалами и палят из краденого оружия КАКИЕ-ТО ЧЕРНЫЕ, то все.

А мы были на территории военной части. Вот он, шанс. Зарвался Бесо маленько, ощутил себя ПОЛНЫМ хозяином ВЕЗДЕ. А вот хрен вам всем!

Выдался шанс – надо использовать. Потому что внезапность внезапностью, оторопь оторопью, но это ненадолго. Да, стрелять не станут, но кликнут подмогу, навалятся все разом, подпустят того, который куб, – без лишнего шума спеленают, пихнут в ту же «Волгу» – а там и до лесочка недалеко, сразу выехав с территории аэродрома.

– Ну? Давай-давай! Стреляй, падла! Я тебе не Тихон! В меня еще попасть надо! – дожимал я напористо, курсируя по мною же обозначенной дорожке, влево-вправо, влево- вправо. И…

И подобравшись, оттолкнулся, головой вперед нырнул в окно, кувыркнулся, приземлился на обе ноги. Осколки стекла еще не успели достичь земли, а я уже бежал.

– Не стреляй! – расслышал, успел, команду Беса своим подручным. – Нет!

Да, это была воинская часть, это был военный аэродром. Тот самый, который я засек в прошлый раз. Весь как на ладони. Мне на открытое пространство вылезать не стоит. И я, не снижая скорости, мчал по подлеску, вычислив, что чем он гуще, тем вероятней граница, забор, огораживающий аэродром от посторонних глаз.

Так и есть. Сквозь буйную летнюю зелень выступила стенка из белого кирпича. Я пробежал вдоль нее, выбирая точку. Высота- метра два с половиной. И то хорошо, что поверху никакой колючей проволоки. Я уже выбирал точку и мысленно уже подпрыгнул, и в этот же момент сверху на меня с размаху кинулась чья-то туша…

Да сколько же вас, черт побери! Откуда вы только беретесь! Права была Лийка: «Ну если ему так хочется, пусть бы жил!.. Грохать столько сил…».

Туша была аморфной и бесчувственной. Я все-таки достал напавшего, уже будучи сбит с ног, – провел прямой по корпусу. И корпус стал аморфным и бесчувственным.

Солдатик. Угораздило тебя, солдатик. Из самоволки возвращался. Бутылка бормотени отлетела на несколько метров, лопнула, ядовито завоняла. Солдатик. Форма новенькая, необношенная, «карантинщик». Первая, можно сказать, самоволка – а тут… Бояров. Нет бы тебе, солдатик, спрыгнуть с забора в родную часть сотней метров дальше, или минутой раньше. А теперь валяйся в глубоком нокауте, пока отцы-командиры не хватятся: «Рядовой Какашкин! Где рядовой Какашкин?!».

Здесь рядовой Какашкин. Я рядовой Какашкин.

Погрузка заканчивалась. Все торопились. Бесо в порядочном отдалении, на краю летного поля деловито общался с группкой вояк-офицеров. Его черная «Волга» соседствовала с командирским «Уазиком».

Я высматривал контейнер, хоть отдаленно подходящий по габаритам для Сереги Шведа. И не мог высмотреть. Раньше загрузили. Я ведь поспел только к середине погрузки. Солдатики косились по муравейному – от четырех медицинских «рафиков» к самолету и обратно. Бестолково хватались втроем за один контейнер и в одиночку за другой. Матерился прапорщик. Бессмертные слова! «Как мать-перемать, так мать- перемать! А как мать-перемать, так хрен?!». Салабоны! Зеленки!

Салабон, зеленка, рядовой Какашкин чухался в траве у забора – прохладно ему, наверное. В трусах и в майке, босиком! Ну, ничего. Ему есть сменка. Выгодный ченч: солдатскую форму на кроссовки, кожаную куртку. Не каждый дембель способен так прибарахлиться накануне гражданки. Вот только тренировочный «адидас» я оставил себе. Пригодится. Натянул гимнастерку и штаны поверх. Пригодится-то пригодится, но взмок я изрядно. И левая рука напрочь отказывала.

Я взбегал по аппарели в нутро самолета, ставил контейнер, мчался за следующим. Где же контейнер со Шведом? «Живой. Пока живой». Так сказал Бес. И не врал. Не врал хотя бы потому, что вся добытая мной информация (у Маринки, у Костика Сурнова) говорила за то же.

Один путь – подойти к прапорщику, попытаться объяснить. Что объяснить? Я- не я. Внутри- живой человек, мой друг. Этот на черной «Волге»- урка. И командиры ваши – дерьмо, пособники. Пока суть да дело, пока разборки… самолет «махнет серебряным крылом».

Второй путь- спуртануть через все поле к той группке и напрямую втолковать офицерикам в присутствии Бесо. Что втолковать? Где гарантия, что для них это будет чем-то новеньким? «Смир-р-рна!» Ах, не солдат?! А где солдат?! В комендатуру! Там разберемся! И опять же самолет- тю-тю. Да и сгоряча могут и меня пристрелить. Вот при таком раскладе – могут. Повод для Беса – лучше не придумаешь. Это потом они закатят долгое служебное расследование и прочая, прочая. А мне-то будет все равно. Мне и… и Шведу.

Третий путь – АН-22, «Антей». По прибытии в эту хлебаную Швейцарию так или иначе скандал возникнет. И закачу его я. Пусть потом переправляют назад, сажают, судят, но сначала я закачу скандал, а Серега Швед будет рядом – да, обдолбанный, да невменяемый, но – живой. Мне будет на что указывать пальцем. И не пальцем в небо, куда улетел самолет, а пальцем в живое (ЖИВОЕ) свидетельство криминальных транспортировок.

«Шторки». В каждом самолете есть «шторки». Это места, где можно укрыться. В пассажирских «ил»-ах и «ту»-шках – между обшивкой и багажным отделением. Условно: «багажник» квадратный, корпус круглый. Квадрат, вписанный в круг, оставляет за своими границами достаточно места. Но то в пассажирских. АН-22 знаком мне по Афгану (Вот не думал, что еще прядется на нем слетать, сопровождая аналог цинкового гроба, но с живым другом!). АН-22 не имеет багажного отделения, он целиком грузовой. Прятаться среди грузов – дохлый номер. Найдут. Но и у него есть «шторка». Люк. И там в темноте на карачках, впритык к техническому сооружению неизвестного для меня предназначения. Неважно! Главное, нырнуть и затаиться. И молиться, чтобы не стали проверять «шторку» у самого днища «Антея» – обычно проверяют всегда, но это муторно, долго и… «дежурно». Ну кому взбредет в больную голову дезертировать из воинской части таким манером?! Да и груз торопит, «препараты», сколь бы ни были гениальны озарения безвестного ученика доктора Демихова, чем быстрее дойдут до адресата, тем дороже оценятся.

Я выждал момент, когда остался один, потянул люк на себя и нырнул вниз. Топот, грохот, звук передвигаемых ящиков. Тишина. И – набирающее силу гудение раскочегаривающихся моторов.

Самолет тронулся, побежал-побежал, дробно затрясся… Взмыл! Ну вот. Швейцария, значит? Переход Боярова через Альпы. Похолодало. За бортом – порядка минус пятидесяти. Здесь же не так сурово, но колотун изрядный. Ноль. И не распрямиться, не согреться движениями. Люк заставлен чем-то тяжелым – не выбраться до посадки. Ничего, перезимуем! Главное, выбраться из родной Совдепии.

Надо же! Никогда и в мыслях не было. Меня моя жизнь устраивала. Я понимаю Лийку. Я даже где-то понимаю тезку-Сандру, польстившуюся на одну только возможность слинять. Я больше чем кто-либо понимаю Льва Михайловича Перельмана. Но меня-то моя жизнь устраивала! Правда… в последнее время, кажется, я не устраивал свою жизнь. Очень многие вдруг так решили. Все вместе и одновременно. Вот и лечу. Оторвавшись от земли родной. Кстати, насчет «земли родной» – долететь бы хоть куда-нибудь и благополучно приземлиться. Самолет АН-22, наши умники окрестили его «Антеем». «Антей», да? Если еще поворошить остатки воспоминаний об уроках Боярова-старшего по древним грекам: могучий Антей, который мгновенно терял всю свою силу, стоило ему оторваться от земли-матушки. Умники!