Андрей Измайлов – Русский транзит (страница 125)

– Анкл-Саша! Хочу значок! – Барабашка обратился не к матери, а ко мне, искупая вину за «яблочко». (Ух, Барабашка! Если бы не твоя «вина»!).

Я поднял голову. Перед Лийкой стоял худющий глухонемой, протягивал ей белый картонный квадратик. Ущербная улыбка, майка, трепаные белесые джинсы. Чист, без оружия. И боец из него аховый – дрябл и почти бестелесен.

Лийка извиняюще улыбнулась в ответ (отношение к инвалидам у нас, в Америке, трепетное) – мол, увы. И верно – богатый человек у нас, в Америке, прежде всего характеризуется отсутствием при себе наличности. Чеки, знаете ли, и все такое…

– Хочу значок! – повторил Барабашка. Не из упрямства. Просто нужен ему подарок именно от анкл-Саши.

Лийка взглядом позвала ка выручку. Эт’ святое дело! Дети и инвалиды. Я поманил глухонемого – он протянул все тот же квадратик теперь уже мне.

Не вставая с чемодана, я повертел картонку в ладони:

На обороте – меленькие-меленькие картинки-пособия: азбука немых. А к самой картонке приколот значок – Статуя Свободы. Как же, как же! «Отдай мне твоих обессиленных, твоих нищих… и я освещу им путь в золотые врата!». Для тех, кто еще не бывал у нас, в Америке, – это я цитирую из надписи на постаменте (натуральном, естественно, а не значковом). Да уж! Золотые врата! Сижу на чемодане с золотом! Интересно, найдется ли у меня в карманах завалящий доллар? Не раскрывать же чемодан!

Я благожелательно закивал инвалиду, мол, погодь секундочку, где-то завалялся доллар. Давайте улыбаться друг другу. Что мы и сделали. Наконец-то я откопал зеленую бумаженцию (ого, пятерка даже! ладно, знай наших! сдачи не надо!) и подал ее ущербному доходяге.

А доходяга впихнул мне в ладонь белый квадратик с приколотым значком. Резко впихнул, уколов иглой, на которой держалась Свобода.

Бабена мать! Чувствительно! Чуть ли не до половины всадил под кожу!!! Впрочем… уже НЕ чувствительно. Уже ничего вокруг меня НЕ чувствительно.

Ну подумаешь – укол! Укололся – и пошел!

Я пошел. Пошел-ка я на хрен. Не хотите составить компанию? Чемодан! Мой чемодан-н-н!!!

Глава 11

А это был не мой, а это был не мой, а это был чужой чемоданчик…

– Он ваш, мистер Боярофф. Со всем его содержимым. Здесь… – и аккуратист эдак погладил по шерсти зелень зеленую, пачки-пачечки баксов, – … четыре с половиной миллиона. Будете пересчитывать?

Я вроде бы выразил намерение пересчитать – встать, двумя руками влезть в распахнутый чемодан, пошелестеть купюрами. Не получится. И не только и не столько по причине длительности-занудности процесса пересчитывания. Ни встать со стула-кресла, ни задействовать хоть как-нибудь обе руки – вот почему не получится. Железяки обхватывали меня крепко-накрепко. Железяки и ремни. Запястья, локтевые суставы, щиколотки. Даже ошейник имел место быть – видеть я его, разумеется, не мог, но ощущал: при всем желании не удавалось мне повернуть головы кочан. Так что я только выразил намерение – скосил глаза в чемоданное нутро и тут же вроде бы устыдился собственному недоверию (да уж, вы не в церкви, вас не обманут! а где мы?).

– Верю на слово. Вам – верю на слово! – пошутил я.

– А я вам. На слово… – шуткой на шутку ответил аккуратист. – Я жду вашего слова, мистер Боярофф.

Мы не в церкви. Церковь – она все поближе к небу норовит, а тут явное подземелье. Могильно-бункерная тишина, сухой воздух, нагнетаемый системой кондиционирования, силовые кабели толщиной с боа-констриктор. Пустотелый кубик, вмурованный глубоко в землю. Насколько глубоко? Кубик не кубик, параллелограмм – потолок метра три, а площадь где-то четыре на пять. Стол. Металлический шкаф-стеллаж, парочка стульев, не считая занимаемого мной. Парочка фебрил, восседающих на этих стульях, не считая еще одного джи-мэна, скрытого за моей спиной (он чем-то изредка брякал-звякал, и весьма действовал на нервы – говорю же, со времен доктора Чантурия всяческие шприцы-препараты меня отпугивают).

Отпугнуть меня можно, запугать – нет. Что же такое мне вколол «глухонемой» доходяга? Голова – кочан. Не только в смысле неповоротливости. Было чувство, что листик за листиком счищается с кочана как бы сам собой – и до кочерыжки не так далеко. Тут-то ее и сгрызут длинно… ухие зайчики-фебрилы. На сей раз ошибка исключена – это ФБР. Права Марси – это ИХ страна, они – ХОЗЯЕВА. Никакие не переодетые кагэбэшники, а натуральные фебрилы. И не надо тыкать в нос своими знаками-значками принадлежности к Федеральному Бюро – я и так понял. Понял и все. Впрочем, у худосочного «инвалида» был иной значок… Ай, глупо попался, Бояров! Но, по совести, подловили тебя, Бояров, умно…

Давайте улыбаться друг другу! Давайте! Я и улыбался – неудержимо и непроизвольно. Сдается мне, после «глухонемого» укола вкатили мистеру Бояроффу еще и другое м-м… лекарство, сродни вурдалако-чантурисвскому, времен «транзита-два». Что ж, давайте улыбаться. Вот бы еще глухонемым стать…

Аккуратист – так я его мысленно обозвал. Манекенно- мужественный, с той отчетливостью черт лица, костюмных складок, прически волосок-к-волоску, которая бывает у мужиков из толстенных рекламных каталогов. Почему-то мне представлялось, что все они (которые с фотографий каталогов) – педики-гомики. Вероятно, из-за неестественной глянцевитости. Да и вообще! Может ли НАСТОЯЩИЙ мужик мужественно рекламировать, например, трусы? Не себя в трусах, а трусы на себе! Хотя аккуратист-фебрила был не в одних только трусах. Но все равно – педик-гомик. Я так вижу! Красив-неотразим до противного.

Второй фебрила – этакий добрейший и еще больше размордевший Ваня Медведенко: обманчивая грузность, и обманчивые мешки под глазами, обманчивое простодушие. Неряха – сальное пятно на рубашке-хаки, выцветшие, просоленные круги подмышками. Не удивлюсь, если этот солдат удачи подобно Ване Медведенко примерял некогда форму не полувоенного, а военного образца.

Третий фебрила – ах да, я его так и не мог ухватить взглядом. Но представлялся он мне лысеньким, очкастеньким… или… Уж не «мой» ли немой за спиной?

– Эй! Инвалид! Подай голос! – окликнул я, закатив глаза, как бы заглядывая себе за спину.

– Там не инвалид, – мягко поправил аккуратист. – Но сам он в состоянии из любого человека сделать инвалида.

При всей мягкости, даже, я бы рискнул сказать, дружелюбности тона, аккуратист ДАЛ ПОНЯТЬ.

– Это я понять могу! – в свою очередь, ДАЛ ПОНЯТЬ я. Мол мистер Боярофф сам в состоянии сделать инвалида из любого… Ну да в моем нынешнем положении – затруднительно. Отложим на потом? А что ж фебрилы? Угроза? Если угрожают, но не делают, – значит, не сделают. Игра. Поиграем? В дружелюбие? А и действительно! По сути дела я с фебрилами не ссорился. Они – законная власть, а я – законопослушен. Какие ко мне претензии? Это у меня к ним претензии! Набрасываются, понимаете ли! Иголками колют, понимаете ли! К стулу привязывают, понимаете ли! Он, надеюсь, не электрический? А где моя дама?! И ребенок?! Вы что, дурные заразительные примеры перенимаете у советских коллег?! Я вам что, враг народа?! Американского?!

– Где ребенок? И м-мать его?

– Они в полном порядке, мистер Боярофф. Они дома. Кстати, этот ваш ребенок чуть было действительно не сделал нашего человека инвалидом. Маэ-гери. У вас учился?

Я не сдержал довольной ухмылки. Значит, черепаший сенсей Барабашка таки отомстил за анкл-Сашу, когда «глухонемой» отправил меня в нервно-паралитический обморок. Надеюсь, доходяга отправился следом за мной – стараниями юного каратиста Боруха Ваарзагера.

Аккуратист ухмыльнулся ответно. А неряха изобразил жестами: нокаут! Они отвечали на мои вопросы еще до того, как я начинал спрашивать. Тем самым приглашая к взаимности. Ну-ну! Аккуратист извлек автономную телефонную трубку с антенной, набрал номер именно Лийки и поднес к моему уху.

– … – Да, это Лийкино молчание. И молчание это не под дулом пистолета.

– Лий! Бояров! Вы – как?!

– … – Они – нормально. То есть живы-здоровы-свободны. – … – А ты, Бояров, как? (В ЭТОМ молчаливом Лийкином вопросе была изрядная доля отстраненности. Оно и верно. Сам же неустанно пропагандирую американизм «это моя жизнь», а сам втянул женщину с дитем в черт знает что. Извини, Бояров, они – нормально, теперь – нормально. Лийка имеет право сказать-смолчать: «это моя жизнь». Потребуется хороший адвокат? Она поможет. В остальном – извини…).

– Анкл-Саша! – завопил по параллельной трубке Барабашка. – Я… – отбой.

Аккуратист дал отбой. Убедился, мистер Боярофф? Вот и достаточно.

Убедился. Хоть Барабашка не предал, судя по тону. Впрочем, не уподобляйся, Бояров, совковому телеублюдку, нарекающему предателем каждого отошедшего в сторону, дабы в дерьме не забрызгаться… Убедился. В чем таком я убедился? В том, что Лия Боруховна Ваарзагер, большой специалист в компьютерных заморочках – сексот ФБР? Это уж вряд ли. Это я начинаю заболевать, Или натуральный агент Федерального Бюро, аккуратист-фебрила стремится меня заразить. Мало мне тридцати лет житья-бытья в Совдепе, где каждый- любой друг-товарищ-брат – потенциальный стукач, норовящий под легким нажимом преобразоваться в стукача кинетического! А той же Лийке – мало?! Она-то за версту, за милю обойдет каждую-любую секретную службу, желающую добра (Мы же вам только добра желаем!.. То-то мои собеседники чуть ли не изнывают от желания добра Боярову Александру Евгеньевичу!).