Андрей Измайлов – Форс-мажор – навсегда! (страница 52)
Он полагал эту летнюю (третью по счету) высокогорную командировку последней.
Последней оказалась четвертая, зимняя — декабрь…
Было хуже, чем в трех предыдущих, вместе взятых:
Блокпосты — чаще всего бетонные автобусные остановки, заваленные мешками с песком. «Бизон» нам только снится… (ПБП «Бизон», передвижной бронированный пост на МАЗе — вентиляционные фильтры, отопление, при желании — кондиционер. Пять-шесть бойцов — у Христа за пазухой). Костерок — идеальный ориентир для подстерегающих в ночи. Пили местную чачу, но не согревались, а на время забывали, что замерзли.
Эпизод:
Московский Первомай-93. Кровь. Лязг сражения.
— Ты кто такой?
— А сам ты?
— Я кто такой?
— Да, ты!
Отцы и дети. Древний трудоросс и дюжий полувоенный. Оба не в себе.
— Я ветеран! Вену брал! Берлин! А ты, сопляк, меня… меня, ветерана!
— Вам, пердунам, хорошо! Вену, говоришь?! Вальсы, булочки! Берлин?! Пива от пуза!.. А мы, мы?! Пустыня, саксаул и духи-отморозки!..
И горловой женский крик той, что с полувоенным афганцем:
— Гле-е-еб! Не на-а-адо! Это наши! Наши! Это просто хулиганы!!!
…Токмареву, бывшему при исполнении в столичной каше, стоило трудов и трудов развести невменяемых, по возможности соблюдая принцип «не навреди».
А не будь он при исполнении, сиди они втроем годика через три за одним столом, принял бы «губастого» и поучаствовал в дискуссии: «Берлин, блиннн?! Кандагар, блиннн?! А Бомт-Оьвла не хо-хо?! Вы хоть знали, кто противник! Вам хоть стрелять по нему не запрещалось!»
Во-во!
Худые погодные условия — терпимо. На войне, как на войне.
Худой же мир не всегда лучше доброй ссоры.
Мир после соглашений в Хасав-юрте — хуже. Ибо ты вроде уже не на войне, но как на войне… Чего проще — драться с тем, кто не ударит!
Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон, дуся! Генерал Максудов и генерал Пелядь. Рукопожатие на камеру. Ритуальное: мы генералы одной армии, пусть в прошлом! договоримся! договорились!
Российская сторона, сохраняя лицо, за-пре-ти-ла всему личному составу применение оружия с момента заключения договоренности и по момент вывода последнего федерала с территории Нохчимохк. Непротивление злу насилием.
Противная (до чего ж противная!) сторона, состроив козью морду, захватывала непротивленцев-омоновцев повзводно, грозя реальными автоматными очередями: «Насрать нам и на Максудова, и на вашего Пелядя! Мы подчиняемся только Аллаху! Аллах акбар! Воистину акбар!» (
Колонну грузовиков (с беженцами, к слову! не с федералами!), следующую из Грозного через Толстой-Юрт к дагестанской границе, убомбил так и неопознанный МИ-24, «крокодил», экипаж — три человека, остальное — боекомплект. Весь боекомплект — на колонну… сопровождаемую питерским ОМОНом.
Токмарева не задело, но оглушило. Прочухался, как ему показалось, через секунду, ну минуту… Однако много позже. Прочухался он уже в плену. Оказывается, в плену! Босой и без оружия. Да, в плену.
Мокрая яма глубиной в два роста. Небо в крупную арматурную клеточку — солнце всходит и заходит, а в душе погано. Раз в сутки морды в масках-шапочках спускали на веревочке паек — тюря, слаботеплый чай. Ничего не изменилось за полтора века со времен «Кавказского пленника». (Чего ж ты, классик долбаный, на старости лет в непротивленческий маразм впал?! Был ведь воякой не из последних — против той же напасти! Что изменилось?! Ничего…)
Токмарев трезво рассудил: тривиальный аманат. Морды запросят выкуп и долго будут судиться-рядиться с ближайшими родственниками: миллион! нет, десять! двадцать пять!
Опять двадцать пять!.. Нетрезво они, морды, запрашивают. И один миллион, одну десятую миллиона ($! не рублей же!) Наталья вряд ли наскребет, даже если всю сеть «Одессея» сдаст по сходной цене. (Вот ведь… ближе Натальи родственника и не осталось! Вот ведь…) И вряд ли она, учитывая их с Артемом… м-м… сложности, вообще станет жертвовать будущим ради прошлого.
Иллюзии развеялись на третий день (судя по угрюмому солнцу в клеточку — всходит-заходит, всходит-заходит, всходит-заходит, на третий…) В ямку к Токмареву заглянула морда без маски-шапочки. Знакомая!
Мы с вами где-то встречались?
А то!
Къура Даккашев! Вот к кому занесла нелегкая.
И понял Токмарев, что его не выпустят. То есть выкуп, если таковой будет уплОчен, примут. И — не выпустят. (Проговор ихнего впоследствии псевдозаконно избранного Максудова: «Чеченцы могут взять деньги. Но их нельзя купить». Кидала!)
Не выпустят… После августовской «течки» под угрозой токмаревского спецсредства Къура слил всю возможную и невозможную информацию о «шмель»-группе, о гнездовьях снайперов-кузоватиках…
Нынче Даккашеву отмщенье, и он воздаст. И не столько в природной мстительности загвоздка, сколько в желаемом Къурой забвении того, что случилось. Не случилось!
(Эх, задним крепким токмаревским умом: озвучить бы тогда же, после третьей командировки, роль доблестного Къуры в успехе горстки обороняющих правительственный комплекс!
Никто не спрашивал…
Или все кряквы по осени на Юг улетели?
Или оперативные соображения свыше: умолчим, потом попользуем?
Или?
Третье предательское «или» Токмарев гнал взашей, но… Никто не спрашивал…)
И вот… Он снова здесь. Он собран весь. Он ждет последнего сигнала. Сигнала «к бою!».
Къура Даккашев не пристрелил августовского дознавателя-капитана сразу.
А зря!
Сколь ни гомони о суверенитете, сколь ни провозглашай единственно верным слово Мухамеда, пророка Его… Но киношные (российские!) стереотипы довлеют: «Тебя как, сразу прикончить? Или желаешь помучиться? Лучше, конечно, помучиться».
Любой дурак считает, что на чужих ошибках он вполне научился и наверняка их не совершит. Вот дурак!
Сначала Къура приказал своим «неграм» вбить полуметровый штырь в стену саманного домика — наполовину, идьет! не по шляпку! Потом сам водрузил на тот штырь цепь с шипастым ошейником. Потом уел многозначительным взглядом бывшего истязателя, ныне истязаемого:
— Понял, да? Понял, что сейчас будет?
— Не! Не понял! — откровенно заявил извлеченный из ямы Токмарев, стоя под прицелом дюжины боевиков, стерегущих каждое движение. И… не позеленел, не побледнел, не раскололся вдребезги, подобно августовскому «языку». Изнутри, правда, глодал инстинкт самосохранения. Но не разбился, а рассмеялся. Так вот в чем радость!..
Спонтанный безудержный хохот — истерика?
Где-то так. Но мотивированно.
Момент истины, ха-ха! Пришла пора — хоть выяснится, чем он так перепугал Даккашева почти полгода назад. Унять неуместное веселье — выше сил. Никак!
— Смеется, да? — глумливо поискал Къура понимания у «ястребков». — Совсем не понимает, урус!
— Совсем! Смеется… — поддакнули понимающе, но с долей непонимания: объясни, командир. — Совсем глупый!
— Он не глу-у-упый! Он думает, что сильный! Спецназ! Его учили! Долго учили!.. Тогда так!
Даккашев изобразил, что передумал. В действительности, похоже, смутно представлял, как применить «спецсредство», чтобы стало мучительно больно и ме-едленно-ме-едленно… Впору капитана привлекать! Дескать, помнишь, урус, как ты меня в Грозном?! Напомни, запамятовал…
— Тогда так!.. Алхаст! Канташ! Селим! Бехо! Юнус!
Излюбленное развлечение Къуры Даккашева:
Пятеро против одного. Покажи, урус-спецназ, что умеешь!
Умел-то Артем многое…
«Сначала научись падать, потом тебе покажут, как ронять других».
Давно научился. И показали:
В московском зале ЦСКА у шихана Колчина — свой курс. Уровень Юрия Колчина, ЮК, президента Российской федерации боевых искусств, — из приготовишек творит чемпионов мира, бьющих основателей-японцев на их же токийском татами. До чемпиона мира Токмарев не дотянул, но и не тянулся (иные задачи у ПЛЕСИД ГУИТУ). А вот благоприобретенная рафинированная техника вкупе со спарринговой практикой — да.
На учебной базе в Красноярске — курс, адаптированный к реальным боевым условиям. Инструктор Хижняк, прапор, — ему никогда не придется стоять на татами в свете прожекторов, бегать по потолку и шлифовать ката. Но начинал службу Отечеству прапор Хижняк в неуточненной Африке (в Анголе?) — с легендарным Деламаром по субтропикам рыскал, головенки недружественным чернокожим сворачивал.