Андрей Измайлов – Белый ферзь (страница 75)
Там почти замерзшая и посторонняя гражданка.
Документики! Колчина? Москва? Пройдемте, гражданка, р-разберемся.
И р-разбираются: не только Колчина, но и Дробязго. Вы, случаем, не дочь старика Дробязго? Не старика, но того самого, который?..
Гражданка назовется и дочерью самого Президента, только бы отбояриться. Однако проверочный звонок не помешает. Даже поможет.
Вот хорошо, что из Москвы сразу поступают четкие и недвусмысленные приказы на сей, гражданкин, счет! А то самим как-то не сообразить… Инициатива наказуема.
Теперь же сыскари всего-то подчиняются вышестоящему руководству: случайную гражданку, НЕ ИМЕЮЩУЮ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ к краже в «Публичке», подобрать-обогреть, с нарочным отправить в Москву и заняться делом, делом заняться! И не касаться ни гражданки, ни граждан, ею названных…
С точки зрения Лозовских Святослава Михайловича, гражданина, ею названного, — версия мало сказать правдоподобная! Единственно верная версия, вы чё!
Но… неувязочка.
Будь все так, Инна бы не ИСЧЕЗЛА.
Будь она жива, не ИСЧЕЗЛА бы. Беззвучно и бесследно.
Даже если ей строго-настрого приказано: чтоб тебя не слышно, не видно!
Даже если ей приказано не стражами порядка, чей авторитет жидковат, но Валей Дробязго самолично, отцом, чей авторитет непререкаем.
Отношение «отец — дочь», да.
Но и отношение «муж — жена» — тоже да! Вынудить мужа беспокоиться? Для жены, для Инны, — невозможно ритуально! Не-воз-мож-но.
И зачем бы ей ИСЧЕЗАТЬ не только для всех, но и для мужа?! Учитывая: муж — не кто-нибудь, он — ЮК.
ЮК способен если не Луну с неба достать, то… в общем, на многое способен. В частности, найти человека. Ибо не бывает так, чтобы человек пропадал беззвучно и бесследно. Только в том случае, если человек пропал НАВСЕГДА и не вернется, — в этот мир приходят, увы, однажды, как бы ни тешились буддисты теорией множества жизней.
И еще… неувязочка.
Будь все так, старшему научному сотруднику мало бы не показалось.
Будь все так, Инна назвала бы Святослава Михайловича Лозовских сыскарям (и назвала!). И не для спихивания ответственности: это не я, это все он! А исключительно из беспокойства за судьбу вышеназванного друга детства-юности: случилось что-то необратимое и непоправимое, если друг детства-юности не явился к подвалам, зная, что там — она! Ищите-ищите, запрашивайте морги-больницы! Она-то уже худо-бедно нашлась… ну, замерзла, конечно, ну, на грани обморока, конечно… а он?! Вообще жив ли?!
Кто — он?
Лозовских Святослав Михайлович.
Телефоны какие-нибудь есть?
Да, домашний…
И уж точно местные сыскари не ограничились бы корректным: «Инна Валентиновна просила передать, чтобы вы ее больше никогда не беспокоили!» Раскрутили бы на полную катушку сообщника московской неприкасаемой особы. Раз особа настолько московская, настолько неприкасаемая — бог с ней! Но этот-то живчик — на-аш, питерский, еще как прикасаемый! Справьтесь в семьдесят девятом отделе милиции Центрального района. Кстати, этот отдел — в переулке Крылова, аккурат напротив арки, ведущей из «метропольно»-библиотечного двора. Не с умыслом ли профе-ессор выдал себя за лицо кавказской национальности, чтоб ночью отвлекать на себя внимание дежурной смены, пока воры из арки по переулку к своей машине спешили с добычей?! А, профе-ессор?! Бред, значит? Ну-ну. Иного ничего не скажешь? Ска-ажешь, живчик, ска-ажешь!
И еще… неувязочка.
«Этика японцев», залитая рыжей кровью. И все окрест в четвертом отсеке, забрызганное той же рыжей кровью.
Предположить, что сыскари обнаружили Инну не у дверей и не по шороху, а, движимые рвением следопытов, углубились в недра подвалов, — можно.
Предположить, что в гнетущей темноте замкнутого пространства, рассекаемого острыми лучами фонариков, нервы в любой миг сдадут, и милиционер, похоронивший дюжину сослуживцев, жертв выстрелов из темноты, пальнет на движение и ответный луч (у Инны — тоже фонарик, «Энерджайзер»), — можно.
И легкое ранение — вполне возможно.
И… тяжелое.
Даже… с летальным исходом.
Даже следы можно замести, когда впоследствии выяснится, кого именно сгоряча пристрелили сыскари в подвале. Бывали случаи, когда менты, опомнившись: «Ой! Чего-то мы не того сделали!», скоренько прятали концы в воду: «Мы и не делали ничего!» И сходило с рук.
Но! Следы заметались основательно.
Рыжая кровь была бы замыта еще до того, как порыжела и запеклась. Или после, когда порыжела и запеклась, — тут-то и выяснилось — надо заметать, вы хоть представляете, в кого угодили?! Но заметать и заметать. А никто не удосужился.
Колчин, такое впечатление, стал первым после ТОЙ ночи, спустившимся в подвал не просто окинуть общим взглядом, но искать.
Часы, к слову, он отыскал. Те, что Инна потеряла здесь же, по словам Лозовских. Дешевенькие-пластмассовые, но исправные. Просто батарейка села. Всяческие криминальные штучки на сей раз не проходят — мол, ага, они остановились тогда, когда!.. Просто села батарейка. Они могли тикать еще почти до полудня следующего за ТОЙ ночью дня… Что и сделали. На них остановилось: 11.47. То ли в полночь, то ли в полдень… Часики тоже не лежали бы здесь, заметай менты следы. Мда-а…
Так что первая версия состоятельна только для Лозовских, который не в курсе…
Теперь вторая версия.
Колчин чуть-чуть в курсе… Это ведь он был обездвижен на «девятке» Ильяса, когда они с Сатдретдиновым попали в «коробочку» из двух «байеров» на трассе из Шереметьево-2 («Кублановский, имеющий в личном автопарке два бронированных БМВ, укрепленных итальянской фирмой Fontauto»). Это ведь его придержали в пути, дабы успеть понатыкать «жучков» — и в квартире, и в «мазде»…
Итак, вторая версия.
Да, так совпало, что воры-интеллектуалы навострились в сектор редких рукописей именно в ночь вынужденного затворничества Инны.
Вероятно, Инна действительно потеряла счет времени вместе с часами. Но что-то слишком до-о-олго нет и нет Лозовских.
Вероятно, действительно промерзла.
А еще вероятней и что может быть естественней — нужда заставила стучаться в дверь… малая нужда. На холодке оно нестерпимей. Но орошать КНИЖНЫЕ завалы-развалы, присев на корточки, — извините, нет.
(Астроном Тихо Браге, чьим именем назван один из кратеров на Луне, как известно, скончался на званом обеде у короля — приспичило, но выйти по этикету никак, а напустить в штаны — тем более никак… Прекрасная смерть!)
Вероятно, Инна все же попыталась самостоятельно открыть дверь. Колотись в нее хоть до кровавых мозолей!
Однако! Однако в ночной тиши любой шорох громче выстрела. И кублановцы уже вовсю шуровали в секторе редких рукописей. Кто у них там стоял на стреме, в отделе эстампов, кто вслушивался — не суть. Кто-то да был.
Чу?! Чу!
Нет, не охрана с поста. До обхода еще добрых сорок минут (или сколько там?). Но шорох-стук посторонний. Бросить все и дай бог ноги? А как же триста миллионов?! Да и шорох-стук не приближается (но и не отдаляется, блин! не прекращается! так недолго и внимание охраны привлечь!).
Ты и ты! Подите гляньте. Ладно, и ты.
Дверь в подвал они открыли не потому, что стремились освободить затворницу, а чтобы шорох-стук наконец прекратился.
Далее…
Здесь могло произойти всякое.
Фомкой по голове, пережимание кислорода в горле…
Но воры как-никак не водопроводчики двадцатых годов, бесхитростно стянувшие Остромирово Евангелие и попавшиеся через день.
Кублановцы — они с претензией на интеллект.
Вероятно, не выпустили Инну наружу.
Вероятно, протиснулись в образовавшуюся щель туда же, в подвал, и плотно закрылись. Вид грозный. Каким ему и полагается быть у хранителей «сокровищницы мыслей», обнаруживших, что кто-то пробрался туда, куда нельзя.
Вероятно, у Инны и подозрения не зародилось: вдруг не хранители? Что бы делать хранителям в библиотеке глубокой ночью?
Что-что! Хранить! Это во-первых.
А во-вторых, попробуй определи глубокую ночь, сидючи в подвале, где время и так сжимается, да еще и без часов. Оно, время, сжимается в плотный и бесформенный ком: то ли час минул, то ли сутки.
Вероятно, она решила: всего час (два, три) минул, а кажется — сутки. Это от нестерпимости нужды…
И вероятно, первыми ее словами были: «Извините, ради бога! Я вам сейчас все объясню», — с интонацией соответствующей, виноватой…
Объясняйте!
Никаких меркантильных интересов не преследовала? Научная работа? Так… Ну-ка, пойдемте-пойдемте. Нет, не наружу, а туда, где вы, дамочка, занимались так называемой научной работой (подальше от дверей, в третий, в четвертый отсек, — приглушить шумы, неизбежные при выяснении обстоятельств места, времени, образа действия, неизбежные при сопротивлении дамочки, рано или поздно понявшей: не хранители, а с точностью до наоборот).