Андрей Иванов – Источники света (страница 2)

А его нет. И она пырится. У меня вообще с нее подгорает. Ненавижу ее. Ничего она не умеет. Вообще все ненавижу. Вообще, прикиньте, хочется, чтобы все пропало. Чтобы дом сгорел, чтобы она тоже умерла, чтобы школу взорвали, чтобы я остался вообще один. Я на заброшенный завод цементный пошел бы жить. Жил бы как бомж, чтобы никого не было. Только чтобы телефон с интернетом был. Я бы его подзаряжал на вокзале в толканё, а больше ничего не надо.

Ну и короче. Я смотрю на этого воробья, думаю: «Кек, воробей». На ноги его смотрю, а они такие шершавые, тип, как ветки. И такой молчу и ухожу на чиле. Слышу, она зашебуршала в кухне. Агрится, жесть, клеткой этой громыхает, воробей орет, окно хлопает… Короч, тип, выбросила воробья и сидит там, сопли размазывает.

«Ну и хуй с тобой», – думаю.

А сам в окно смотрю. А там холод, жесть. И мне так плохо стало, ну, тип, не болит ничего, но все равно. Думаю: «Я с тобой вообще больше никогда не буду разговаривать.

Вообще никогда замечать тебя не буду».

И начинаю на ютубе видосы смотреть, ну, типа, знаете, где люди с великов падают, лбом в стены, там, или яйцами на забор… И смотрю, и сам не знаю зачем. И ржу громко, чтобы она слышала. Прям дико рофлю. А внутри хуево очень. Тип, мне внутри плакать хочется, а я угораю. А она ревет там.

А сегодня я нашел перья зеленые на клумбе. Наверное, кошка воробья сожрала.

Мать. И я даже холод чувствовать перестала. От обиды, наверное. Окно-то я не закрыла. И вдруг я понимаю, что ужасно замерзла. И слышу, он смеется в комнате. Представляешь – смеется! Очень громко. Мне даже жутко стало.

А потом я поняла: он надо мной смеется.

Вроде как я дура. Истеричка. Вроде как я – не мать, а так, клоун какой-то, который готовит и стирает…

Как Ванечки не хватает… Он бы сказал мне что-то, какие-то слова как специально для меня, которые бы успокоили, обнадежили… Я иногда ищу эти слова в себе, говорят, что как бы образы людей отпечатываются в нас, да? Ищу, но не нахожу ничего, не слышу его голоса. Ой, ладно, не буду, а то расплачусь опять сейчас…

Ну, в общем, слышу я его смех и думаю: «Все, хватит с меня». Я иду к нему и говорю так холодно, твердо… сын. Заваливает ко мне и говорит, тип: «Хватит угарать». Я, тип, такой: «Хочу и буду угарать, хули будет». Она, такая, тип: «Хватит». И такая: «Помойку вынеси, пропылесось, помой посуду, вытри пыль…»

Мать. Говорю: «Слишком много свободы у тебя. Не знаешь, как ей распоряжаться? Если некуда девать энергию, так я направлю ее в нужное русло». Нет, ну я не права? Я все понимаю, но я не железная. Нужна жесткость. «И, – говорю, – почисти костюм отца…»

Сын. И она, такая, тип: «Почисть его костюм». А его костюм… Он висит в шкафу. Его. Он как раз в нем был… Это последний его костюм. Она этот костюм оставила. А костюм весь чистый.

На нем только одна капля крови. На рукаве. Маленькая. И, тип, она такая вся кринжовая стоит и говорит мне: «Почисть костюм». То есть, тип, эту каплю очисти.

Сука, ну… Зачем она вообще этот костюм оставила? И, тип, «почисть».

Мать. И он вдруг, не поверишь, встает и говорит: «Ладно, мама. Я почищу костюм».

Сын. А она такая: «И еще, тип, помойку вынеси…» А я такой мармеладный весь: «Конечно, мамочка… Я почищу костюм». А внутри думаю: «Убил бы ее нахуй».

Мать. И ты знаешь, я расслабилась, думаю, может, он осознал, что обидел меня. Вроде как раскаялся. И я ушла, на кухне ковыряюсь, думаю про этот костюм. Ну, я тебе рассказывала. Это, конечно, страшная вещь. Но это не просто вещь. Вот он висит в шкафу, и я знаю, что его всегда там можно найти.

Ну то есть как бы, что смерти нет.

Я в любое время подхожу к шкафу и глажу его, этот костюм. А еще на нем запах Ванин. Он этот запах очень любил… «Deep Red» называется, я ему покупала на годовщину, такой квадратный флакон… И запах, знаешь… Вот как свежая древесина теплая, на солнце…

И вот я иногда стою и нюхаю. И даже не плачу. Как-то светло внутри… Глажу пидЖак этот. И думаю: «Лишь бы не смотреть, лишь бы на рукав не смотреть…» Потому что там эта капля, она как дырка от пули.

Капля – это и есть смерть.

И так мне стало спокойно, что он согласился это сделать. Почистит пиджак, и ему самому станет легче, сын. Такая вся размякла, тип: «Хорошо, – говорит, – тип, почистишь и почилим вместе, чаю попьем». – «На глаза себе свой чай вылей», – думаю.

Она часто стоит возле шкафа, нюхает этот костюм, фетишистка, блять. Я вижу. Это крипота полная. А мне страшно. Мне, если честно, охуеть как страшно этот шкаф открывать. Я мимо этого шкафа на цыпочках хожу. Ну пох, потерплю. Почищу я этот костюм, сука.

Мать. И, представляешь, я домываю посуду, слышу, он в ванной…

Сын. Я в ванной. Взял нож такой тонкий, для бумаги, и, блять, чищу костюм!

Мать. И звук какой-то странный, не похоже, что кто-то трет ткань… И слышу: он плачет тонко, как девочка…

Сын. А я смеюсь так, типа, знаете, как Джокер, и чищу и чищу этот ебаный костюм.

Мать. Забегаю, а он полосует его лезвием каким-то. Вот все: не пиджак, а лохмотья… И пахнет керосином… У меня шок…

Сын. И она такая сразу, как змея, как зашипит на меня…

Мать. «Что же ты делаешь, дурачок», – я ему говорю. А у меня руки трясутся…

Сын. А я смеюсь.

Мать. А он все плачет…

Сын. Поджег зажигалкой, он как полыхнет…

Мать. Это все горит, пламя прямо до потолка, он плачет, я растерялась. Потом уже кран включила, когда он порядочно обгорел… Я его вытаскиваю, отряхиваю, а Костя вытирает рукавом лицо и так мне спокойно говорит…

Сын. Говорю ей, тип: «Мама, я почистил костюм. Я пойду поиграю. Или серик посмотрю». И ушел так на чиле, расслабленно.

Мать. И он уходит такой сгорбленный, напряженный весь, представляешь, а я сижу, у меня слезы, и хочется его избить прямо ремнем, наказать как-то, а у меня только слезы текут, и я вдруг понимаю, что вот это все черное, искромсанное к себе прижимаю и глажу его и глажу…

Пауза.

Сын. Ставьте лайки, бейте в колокол. Подписывайтесь на мой канал охуительных историй.

Диалог1

Мать и сын в своих комнатах. Они улыбаются.

Мать. Ты знаешь, это ужас. Я стала за него так бояться! Вот он в интернете сидит целыми днями. Вот что он там делает? Ведь сейчас, знаешь, в интернете есть эти, педофилы. Под разными, там, именами регистрируются и соблазняют подростков. Или «Синие киты». Это группы смерти. Сволочи всякие детьми манипулируют, чтобы они себя убивали. Дети потом из окон выпрыгивают. Это кошмар. А еще же куча всего. (Шепотом.) А вдруг он в организации какой-то запрещенной состоит? Я, знаешь, в дни, когда митинги были, ему придумывала какие-то задания. Чтобы из дома не выходил. Однажды в такой день я ему даже ноутбук купила, кстати. Чтоб он никуда не пошел. Ну и это сработало. А еще я недавно узнала, что через интернет наркотики продают… Ну а что мне думать? Я же как будто не знаю его совсем. Молчит и молчит… Но это еще не самое страшное.

Вот раньше я боялась, что вот группы эти, или организации, или что он пьет, или курит, или наркоман, или что-то такое. Он же не пускает меня в свою жизнь. Его как будто нет. Теперь я боюсь… что он… Подожди, я соберусь… Я боюсь, что он… го… Понимаешь… (шепотом) гомосексуалист. Ну гей, как там этот кошмар еще называется…

Понимаешь, он не общается с девочками. Ни разу не видела. И не слышала. Он говорит, у него там есть какой-то друг, ровесник со школы. Я его не видела. И он бегает вроде бы с ним встречаться, гуляют они. Иногда он допоздна задерживается. Понимаешь меня? Нет, я не придумываю, он очень много с ним общается. Поверь, это странно. И вот я подумала: а что, если он вот такой? Это же конец. Это же… Я видела одно ток-шоу. Там они были. Несчастные люди, вырожденцы, убогие… Мне стало жутко. Что, если вот я, мать, проморгала этот момент? Что, если он насмотрелся в интернете или по телевизору чего-то такого, и все, его жизнь сломана?

О чем ты, я, конечно, не могу с ним об этом говорить. Ну как ты себе это представляешь? Мне даже это слово тяжело произносить, а тут у сына спросить такое? Нет, это кошмар.

Я кое-что придумала поинтереснее. И знаешь, у меня успех (улыбается). Педагогический успех, я бы сказала. Новый метод. Я решила выяснить это исподволь. Целую шпионскую операцию провернула.

Я пошла в интернет (садится за компьютер). Изучила их этот новояз подростковый, ну, знаешь, все эти кеки, хайпы, мемы, все эти улыбочки странные из скобок, троек, двоеточий… И поматериться пришлось. Да, это ужас, но они же любят так выражаться. Думаю, ради блага ребенка можно и поматериться.

В общем, создала такую девочку в социальной сети. Придумала ей экстравагантную биографию, чтобы потаинственнее. Завела страничку, фотографию поставила такую жутковатую немного, красивая девочка в черном платье, и у нее такая татуировка на всю руку в виде змеи. В современной музыке немного разобралась: поставила в интересах все эти кошмарные группы, которые он любит, пару фраз в статусе из Ницше. Выбрала самые циничные – подростки любят что-то заумное и циничное. Потом добавила каких-то случайных ребяток в друзья, перепостила у них всякие картинки глупые, музыку, подождала несколько дней…

Ну, в общем все сделала, чтобы создать иллюзию того, что это настоящий человек…

Ну и нашла его профиль, а там… ой, ужас такой. Все какая-то тьма, мрак, картинки с висельниками, какие-то лезвия… И страничку он назвал «Тауэрский Ворон». Думаю: «Ну что тебе еще надо, я все для тебя делаю, чтобы ты был счастлив, а нет, все тебе не так, все тебе вороны какие-то, рожи эти страшные и группы эти, где не музыка, а рев…» Ой. Ну ладно…