Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 70)
— Признавайся! Ты ли убил людей Быкова и своих попутчиков — или лихие люди?
— Не я, батюшка-воевода! — с трепетом в голосе выпалил Денис. — Как бы один я смог с ними справиться? Мы с Варварой убежали, и драка продолжалась без нас. Кто убил служилых, не ведаю.
— Правду ли ты говоришь? — строго спросил Роман Фёдорович и повернулся к кату: — Ещё десять батогов!
Последовали удары, но тоже несильные.
— Сознавайся! — вновь сказал воевода.
— Не я убивал! Не я! — запричитал Денис.
— Крест целуй!
Денис припал губами к серебряному распятию, и Боборыкин сурово посмотрел на подьячего:
— Пиши: «Побожился под пыткою, что дрался, обороняя себя и супругу свою Варвару. Убежал с нею в лес. Никого не убил, а служилых из Козлова перебили лихие люди».
Стрельцы потащили Дениса наверх и усадили на лавку. Вскоре к нему поднялись Боборыкин и подьячий.
— Этот розыск закончился, — усмехнулся Роман Фёдорович. — Но скоро начнётся другой, и ты мне там потребуешься. Месяц назад я челобитную в Разрядный приказ отправил.
«Что за суд? К чему клонит воевода?» — судорожно думал Денис.
— Челобитную царю? — робко спросил он.
— Да, — кивнул Боборыкин. — Ответ уже пришёл. Вот грамота из приказа! За царёвой подписью. Читай! Ты же грамотный.
Денис, пошатываясь, подошёл к столу подьячего. Тот протянул ему столбец.
«Иван де Биркин да зять его Михайло де Спешнев тех людей с дороги емлют к себе в Козлов и осаживают их у себя сильно; а которые де люди в Козлове жить не похотят, и они тех людей бьют же, и в тюрьму сажают, а в новый де Тонбов город пропускать не велят; а которые де люди из Козлова уйдут и пойдут в новый Тонбов город степью, и козловские де ратные люди, голова Путила Быков с товарищами на засеке тех людей имали и били, и грабили же, и жён их позорили, а бив и ограбля, отсылали назад в Козлов город».
— Уразумел, Дениска? — спросил Боборыкин. — Царь на мою сторону встал! А теперь смотри, что он велел.
Денис вновь впился глазами в столбец. «Писал к государю царю и великому князю Михаилу Фёдоровичу всея Русии из Тонбова стольник и воевода Роман Боборыкин: по государеву царёву и великого князя Михаила Фёдоровича всея Русии указу велено ему в новый Тонбов город называть в служилые и во всякие жилецкие люди вольных и охочих людей, от отцов детей, и от братьи братью, и от дядей племянников, и подсоседников, и захребетников, а в городах на Воронеже, на Ельце, на Лебедяни, в Донкове, в Ряском, на Михайлове велено кликать бирючем, чтоб в Тонбов город шли на житье всякие вольные и охочие люди».
— Это ещё не всё! — продолжил воевода. — Начался розыск славных дел Быкова. Долго я о нём хлопотал, и вот добился.
— Будет суд над Быковым? — перепугался Денис.
— Да, — кивнул воевода. — Пора ему в Данков возвращаться, к своим поместьям. По закону вершить суд будет Биркин. Однако не решится он выгораживать Путилу Борисовича. Не пойдёт он против меня, царёва родича. Это и станет его концом: ежели Быков слетит с коня, то и старик в седле не удержится. Ищу жалобщиков и свидетелей. У тебя, Дениска, выбор небогатый. Либо в стремя ногой, либо в пень головой. Подавай на Быкова челобитную.
— И так, и так выходит, что в пень головой, — вздохнул Денис. — Коли выиграет Путила Борисович суд, то мне придётся платить ему за бесчестье… а то и в тюрьму меня вкинут. А коли проиграет он, то пришлёт своих молодчиков…
— Опасное дело, вестимо, — согласился Роман Фёдорович. — Но за тобой буду стоять я. Жалобщиков у меня уже дюжина. Твой случай — самый яркий, ведь по вине Быкова убиты были и подмастерье твой, и тесляр из Посадской слободы, да и ты сам чуть жизни не лишился. Вы с супругой станете драгоценными самоцветами на сабле моей борьбы с Биркиным. Не будет он больше писать на меня доносы. Я вобью осиновый кол в самое сердце его воеводства! И ты мне в этом поможешь.
— Да… вестимо, батюшка-воевода… напишу жалобу, батюшка-воевода… — ещё не оправившись от потрясения, пробормотал Денис.
— Писать тебе ничего не надо, — ответил Боборыкин. — Жалоба уже составлена. Погляди.
Денис взял ещё один столбец из рук подьячего и начал читать: «Царю, Государю и Великому князю всея Русии Михаилу Фёдоровичу бьёт челом холоп твой стрелец Дениска Марков сын. В нынешнем во 146 годе февраля 14 дня писал я к тебе, Государю. В 145 годе октября 4 дня голова козловский Путила Борисов сын Быков людей своих направил, дабы они избили меня и над супругой моей Варварой насилие учинили, опозорив её, а затем в Козлов город вернули на побои и поругание. Покуда подмастерье мой Акимка Григорьев сын и тесляр Фёдор Кириллов сын дрались с ними, я в Челнавский лес убежал, будучи раненым, и супруга моя со мной…»
Денис на миг оторвал взгляд от грамоты и протёр глаза: всё ведь немного не так было на самом деле. Однако спорить не стал и продолжил читать, пока не дошёл до слов: «К сему руку приложил Дениска Марков сын, холоп твой». Подьячий протянул ему перо, но он замешкался.
— Неужто никогда челобитные не подавал? — поинтересовался Боборыкин. — Я себя тоже царёвым холопом Ромашкой в столбцах именую. Все мы слуги государевы.
Денис взял перо и подписал бумагу. Боборыкин, увидев испуг в его глазах, усмехнулся:
— Это тебе не с татарами биться. Крепись! Ежели и дальше будешь правильно себя держать, не забуду о тебе. Догадываюсь, о чём ты мечтаешь. Получишь… со временем.
Роман Фёдорович встал, давая понять, что разговор окончен. Денис приложил руку к сердцу, поклонился боярину да земли и выбежал из съезжей избы.
К тому времени погода в городе испортилась. Поднялась такая вьюга, что не было видно изб, даже Московская башня детинца еле просматривалась. Денис шёл домой наугад, с тревогой озираясь по сторонам. Ему мерещились то подручные Быкова, то Вирь-ава, то гигантский филин, стремящийся вцепиться когтями в его плечи. В караульную избу бывший кузнец вбежал, дрожа от слепого, безотчётного страха.
— Никогда тебя таким не видела, — сказала жена, ставя перед ним миску с кашей. — Чем тебя напугал воевода?
— Жалобу заставил подать. На Быкова.
Варвара выронила ложку и в ужасе схватилась за виски.
— На Путилу Борисовича?
— Других Быковых не знаю, Толганя, — ответил Денис.
— Зачем, Денясь? Разумеешь, чем это нам грозит?
Она села к нему на колени, обняла и стала гладить его волосы.
— Это и опасно, и неправильно, — прошептала она. — Быков храбрый воин идостойный человек. Благодаря ему у меня есть ты, а у тебя я.
— У меня не было выбора, голубка моя, — ответил Денис. — Как увидел я заплечных дел мастера, так и ушла душа моя в пятки. Бился с татарами, с ногайцами, с черкасами, с медведем… Никого не боялся, а здесь трясся, как лист на ветру. Воевода сказал мне: «Либо в стремя ногой, либо в пень головой». Вот я и согласился…
— И, поди, рассказал ему всё? Как мы поехали в Тонбов…
— Он и так всё знал.
— А про Вирь-аву ты ничего ему не говорил?
— Я ж не совсем разума лишился.
— Вот и не говори о ней никому, а то решат, что ты ополоумел, и со службы прогонят…
К вечеру вьюга совсем разбушевалась. Ветер свистел и бросался снежными хлопьями в дверь караульной избы.
Перед сном, чтобы успокоиться, она начала разглядывать подаренный Денисом сюльгам, и на его золотой поверхности вновь увидела Деву воды.
Глава 39. Лазоревые яхонты
39. Лазоревые яхонты
Ведь-ава понемногу освоилась в Вельдеманове. Ей, как и Деве леса, пришёлся по душе круг местных молодушек и девушек на выданье, которые образовали там тугое сообщество, чётко отмежёванное и от девочек-подростков, и от рожавших баб. Молодые женщины вместе играли, гадали и гуляли на праздниках, которых было очень много в селе, где поклонение старым богам слилось с верой в Святую Троицу.
Как и в языческую старину, супружеские измены в Вельдеманове не считались чем-то зазорным.
Перед Троицей в Вельдеманове прошёл День очищения срубов[2]. Марё помогала односельчанам заменять сгнившие брёвна срубов колодцев новыми, чинить крыши над родниками, убирать возле них ветки и прошлогодние листья. Она болтала с сельскими девками и бабами об их женихах и мужьях, о полевых работах, о лесных цветах и ягодах, о будущем урожае…
Не делала она только одного — не будила возле каждого колодца или родника Деву воды и не вымаливала у неё дождь. Она молчала, когда все остальные пели:
Ещё не закончился день, ещё не были починены все срубы и очищены все родники, когда возле истоника в поросшем осинами овраге к ней подошла Анисья — девушка, с которой Дева воды больше всего сдружилась.