Андрей Хворостов – Зов Оз-моры (страница 3)
— У тебя пищаль-то хоть цела? — усмехнулся Денис. — Не продал?
— Под печкой отдыхает. Вмистях же из Рясска везли.
— Не заржавела под печкой-то? Тащи сюда. Почищу, подправлю…
Аким сразу же выбежал из избы и вскоре вернулся, неся завесную пищаль, завёрнутую в промасленное тряпьё. Денис развернул её, долго рассматривал и, наконец, заключил:
— Хоть и в масле лежала, а ржавью тронута. Поработаю над твоей пищалью. У меня ещё сабелька есть для тебя. Сделана толково, всё в ней выверено. Почти как моя. Тоже отец ковал! Можешь ей махать?
— Не знаю, — замялся Аким. — Показывали…
— А я саблей как-никак владею! — похвалился Денис. — Отец натаскивал с молодых ногтей. Учился я старательно. Разумел, для чего это нужно! И ведь правда, пригодился навык. Тебе и двух лет не было, когда запорожцы Сагайдачного[6] сожгли Рясск. Мы с отцом и Настей, сестрёнкой моей, живы остались, потому как нас тогда в городе не было. Воевода велел ряшанам крепостные стены разломать и уйти в Пронск. Погрузили мы всё ценное на телегу и поехали. По дороге мама заболела гнилой горячкой. Тогда же и умерла, а мы даже похоронить её толком не смогли. Пронск надо было защищать. Нам всем выдали пищали, порох и свинец. У отца ещё две сабельки имелись. Своего выкова! Ни на польские не похожи, ни на угорские, ни на черкесские, ни на персидские, ни на турские… Одну он себе взял, другую дал мне. Я хоть и юнцом был, но росту и силы во мне уже хватало. Запорожского черкаса вдвоём с отцом зарубили! Воевода Трусов наш подвиг отметил, в Разрядный приказ бумагу послал. Отметили нас. Целый рубль дали! На двоих, правда. Радовался я тогда… а как домой вернулся, разрыдался.
— Из-за мамы?
— Не токмо. От Рясска ведь остались одни уголья да пепел. Заново пришлось и дом строить, и кузню… Как же мы тогда запорожских казаков ненавидели! Как же ненавидели… а сейчас их в Козлове полным-полно. Бок о бок с нами супротив татар воюют[7]. Вишь как бывает!
— Силу набирает Московская держава, вот к ней и потянулись…
— Долго ещё набирать будет, — усмехнулся Денис. — Пока мы платим поминки крымскому хану, а не он нам…
— Когда-нибудь перестанем. Все образуется. Глядишь, и ты отыщешь отца с Настей.
Аким увидел, как напряглось лицо мастера, и испугался. «Зря я наступил Денису на мозоль», — начал он мысленно корить себя.
В Ряжске Акиму часто рассказывали о Денисовом отце и неразгаданной тайне его исчезновения. Почему вдруг небедный ряжский кузнец бросил своё дело, и, прихватив с собой десятилетнюю дочь Анастасию, бежал из города? Куда он перебрался? Зачем оставил сына в родном городе? Ответов в Рясске не было ни у кого, и у самого Дениса тоже, а слухи и пересуды ходили разные, порой даже похабные и оскорбительные…
«Зря я это сказал. Ой, зря! Как бы не побил мастер», — со страхом думал подмастерье.
Денис, однако, сдержался и натянуто улыбнулся Акиму:
— Как их отыскать? Рыться в писцовых книгах всех уездов? Кто ж мне их даст! Глотать пыль по дорогам Руси? Спрашивать во всех городах и весях, не живёт ли где кузнец, именем Марк? Так его, может, и звать уже иначе. Хорошо хоть, он успел научить меня своему делу, оставил дом и кузню. Не то пропал бы я…
— Что ж ты из Рясска уехал? — осторожно поинтересовался подмастерье.
— Немило мне там было. Как и тебе…
— Я за тобой поехал. Ты ж посулил, что в Козлове нас в служилые люди запишут… а там, глядишь, и поместный оклад дадут. Вот я и бросил Рясск. Обманулся!
— Оба обманулись, — согласился Денис.
-
[1]Ильин день в 1636 году — 20 июля по старому стилю (30 июля по новому).
[2]Иван Биркин в 1636 году был в чине ясельничего. Вёл свой род от рязанского боярина Ивана Бирки.
[3]Роман Боборыкин в 1636 году был в чине стольника. Боборыкины, как и правящий дом Романовых, вели свой род от московского боярина Андрея Кобылы, однако были тесно связаны с Великим Новгородом.
[4]Украинные земли — юго-восточная окраина Московского царства в XVII веке. К сегодняшней Украине не имеет никакого отношения.
[5]Затинная пищаль (гаковница) — тяжёлое крепостное ружьё. Завесная пищаль (ручница) — ручное ружьё.
[6]Петро Сагайдачный — гетман Запорожской Сечи. Воевал на стороне Речи Посполитой. В 1618–1619 годах сжёг многие русские города, в том числе и Рясск (Ряжск).
[7] При Михаиле Фёдоровиче часть запорожских казаков стала служить Московской державе.
Глава 2. Чёрная степь
Каждый день после работы, взяв выструганные из дерева сабли, кузнец и подмастерье упражнялись в искусстве боя. Денис вспомнил все приёмы, которым когда-то научил его отец. «Никогда не поддавайся страху! Никогда не зажмуривай глаза, а не то конец тебе!» — наставлял он Акима, показывая режущие и рубящие с потягом удары. Тот, как губка, впитывал слова мастера…
Изматывающее ожидание длилось почти месяц. Люди Инайета Гирея ни на Тамбов, ни на Козлов сразу не пошли. Сначала стали грабить деревни и сёла в окрестностях Тихих плёсов, уводили пленников на юг, чтобы продать туркам или получить выкуп от московского царя. Русские не препятствовали разбою, берегли силы на случай осады крепостей. Служилых в украинных землях было немного, и биться в поле с десятитысячным конным воинством стало бы для них самоубийством.
Недели через две разведчики донесли, что татарские и ногайские мурзы что-то не поделили. Бились друг с другом не на жизнь, а на смерть — и в междоусобной схватке воинство крымского хана поредело. У обоих воевод, козловского и тамбовского, от сердца отлегло. Понадеялись они, что люди Инайета Гирея вообще уберутся в Крым… но нет, не ушли.
Перед Успением[1] сторожевые казаки прискакали в Тамбов с вестью, что степняки двинулись в его сторону. Поступили татары по-своему разумно: город начал возводиться всего три с половиной месяца назад, готов был лишь детинец. Тамбовские слободы окружала наспех сооружённая засека, а не крепкий частокол с башнями. Взять такую крепость было проще, чем Козлов.
Стрелецкий приказ распорядился отправить в Тамбов подкрепление во главе с Быковым, ведь острожки к востоку от Козлова и по берегам Челновой находились под началом Путилы Борисовича.
Ещё затемно Денис и Аким взяли две сабли, пищали и сошки, и на рассвете подошли к месту сбора. Там уже сверкали железными доспехами пожилые дворяне и сыны боярские[2], потели в ватных тегиляях боевые холопы, переминались с ноги на ногу стрельцы с бердышами и ручницами, держали коней под уздцы казаки. Слобожане и крестьяне из пригородных деревень были одеты, кто во что горазд, и вооружены, кто как сумел. Кто взял с собой топор, кто лёгкое копьё, кто рогатину… Почти у половины ополченцев были ружья-самопалы.
Чему тут удивляться? Денис жил в те времена, когда российское государство не запрещало подданным вооружаться, ведь денег на прокорм служилого люда не хватало. Ружья приветствовались даже в домах крепостных землепашцев и жителей чёрных тягловых посадов. Там каждая вторая семья хранила на всякую оказию самопал и порох к нему. Что уж говорить о слободах украинных земель!
Быков сидел на коне в начищенном до блеска бехтерце. Он изумлял всех мощью своей стати. Казалось, за его широкой спиной может укрыться весь Козлов и наслаждаться покоем и процветанием.
Поразил Дениса и оружейник Степан, с которым они недавно праздновали Ильин день. Он выглядел как заправский стрелец: завесная пищаль за спиной, пороховница на поясе, бердыш в руке…
— Где такой топорик раздобыл? — полюбопытствовал Денис.
— В дровах нашёл, — важно ответил Степан.
Он всегда так поступал, когда его спрашивали, где он набрал грибов или наловил рыбы. Такой был человек…
— Не хочешь отвечать, сквалыга, ну и хрен с тобой! — выругался Денис.
Поссориться они не успели: Быков прокричал ратникам, что пора выступать в поход.
Утренняя дорога проходила в прохладной тени лиственного леса, наполненного головокружительными запахами цветущего вереска, душицы и зверобоя. Денис любовался сидящими по краям дороги бабочками-перламутровками с жемчужным узором на крыльях.
Поначалу путь не был изнурительным, но ближе к полудню началась пытка. Рой голодных слепней окружил ратников. Кафтаны и шапки не спасали. Мухи жалили в шею, в руки, в лицо… Их укусы обжигали так, будто кто-то прикладывал к коже раскалённое тавро…
Наконец, за деревьями показались долгожданная гладь Польного Воронежа и бурый частокол Бельского городка. На берегу реки Путила спрыгнул с коня так легко, будто на нём был надет не бехтерец, а лишь льняная рубаха. Рядом со стрелецким головой спешились оба его боевых холопа в чиненых кольчугах и помятых шишаках.
Быков снял ерихонскую шапку, откинул назад седые волосы, обнажив изувеченное сабельным ударом ухо, и объявил короткий привал. Говорил он зычно и гнусаво: нос был сбит набок ударом то ли кулака, то ли дубинки…
Конники, раздевшись догола, начали купать утомлённых жеребцов, по спинам и бокам которых струился пот. Пешие тоже побросали одежду и наперегонки бросились в реку, чтобы освежиться. Разгребая водоросли и кувшинки, они пробирались к стремнине с твёрдым дном и там, стоя по плечи в воде, присаживались, чтобы погрузиться в неё с головой: там алчные мухи не могли их достать.
На берегу остались лишь Быков, его холопы и Денис. «Может, сейчас попроситься на ратную службу? Когда ещё выпадет случай перемолвиться с самим стрелецким головой?» — подумал Денис, но не решился заговорить первым.