Андрей Хуснутдинов – Господствующая высота (страница 17)

— Бумаги. Там вон…

Пройдя в угол, я поднял с пола, в вершке от края рукава, переложенные один другим, как половинки колоды при тасовании, военный и комсомольский билеты Ариса Варнаса. Сплошь заляпанные кровью, слипшиеся книжицы пришлось едва не разрывать, и все-таки я испытал брезгливое чувство, когда увидел, что оба гашеных лика Стикса в них запечатывались кровяными оттисками пальца.

— Штурма-то не было, да, — убитым тоном открытия сообщил Дануц давно известное мне, замер и гоготнул: — Фа, тебе на башку, как в жену, кончают, а ты… — Он отбросил окровавленную аптечку, развел напряженными кулаками и с размаху плюнул в колодец. — И ведь вкалывали, как не для себя — как для него. Теперь киздец. Ищи ветра в жопе. Заходеште на ша́ру.[59] Гниды.

Я сдернул гимнастерку со стены, перехватил ее за шкирку, вложил документы Ариса в нагрудный карман и неожиданно увяз пальцем в открывшейся под карманом пулевой дыре с еще скользкой изнаночной каймой.

— А, или нет? не ушел? — засомневался Дануц, глядя, как я выдергиваю палец, скручиваю куртку валиком и заталкиваю ее под пулемет. — То ж ему под самую ложку засветило, в кишку. Нет?

Встав на краю колодца, я с гадливостью, словно только что ковырялся в ране, отирал руку о штаны. Кочковатые стенки ямы сходили в кромешный мрак. Хлам и пятна крови по краям делали ее похожей на кратер после извержения. Не зная, что имею перед собой заглавную декорацию своих будущих кошмаров, я воображал на дне этой разрытой тьмы брусчатку зиндана с еще одним провалом между камней.

— …Нет? — повторил Дануц.

Я поднес к лицу свои шелушащиеся от сухой крови пальцы.

— Не знаю. Но он вытащил нас на стволы. Не боком, так ползком. Наша бойня впереди. Это начало.

— Какое еще начало?

Где-то на обочине моего слуха занималось плотное, веявшее штормовыми токами облачко. Сотканное из вопросов, как состоит обычная грозовая туча из заряженных частиц — насколько наше предупреждение переодетым духам о «дезертире» могло повредить Стиксу? что сталось бы с нами самими, обойди мы его на те роковые минуты, на которые он опередил нас? ведал он, на кого выходил и кому являл тут свое чудо смерти, или обманывался, как мы? и проч. — облачко это в то же время было (да и остается до сих пор) знаком отсрочки решения, санкцией не только на заблуждение, но и на подлог.

Ответом Дануцу стали крики и автоматная стрельба на северных позициях. Покатисто ахнув, в районе командного пункта хлопнулась мина. Свистанули осколки, и земля, будто сдуваясь, мелкими шажками пошла из-под ног. Глянув на часы, я увидел на своем запястье придавивший «победу» расстроенный «ориент» и, как должное, почему-то отметил время по нему. Жарко треснул еще один минный разрыв, теперь совсем недалеко, отчего заложило уши и запылило под стенами. Дануц присел на корточки, кивнул на яму и что-то спросил. Уверенный, что троянская нора больше не представляет для нас опасности, я все-таки приказал молдаванину соорудить поперек колодца ловушку с гранатой, потом идти на КПП, а сам отправился на подмогу Мартыну с Бахромовым.

В расположении яснело буквально на глазах. Что это был не просто редевший туман, но сбегавшее от ветра в ущелье облако, я понял, как только вышел на позиции — траншеи по кромке невидимого склона смахивали на берег сказочного парно́го залива. Во все еще зыбкой дали начерно проступала дымчатая громада противоположного склона-«острова». Мартын и Бахромов целили в снежистую муть у себя под ногами, как охотники в рыбу на мелководье, и постреливали в нее одиночными не то на звук, не то наугад.

— Выскочили — и бултых? — сказал я через внутренний бруствер.

Мартын не слышал моего оклика, а Бахромов повернулся нерешительно и с опаской, то есть сначала наставил на меня автомат. Кивком я дал знать узбеку, чтобы он одернул Мартына. Владимирец оглянулся, я поднял руку, требуя внимания и дожидаясь, когда сзади подойдет Рома со своими подконвойными, потом отступил на шаг и, не глядя ни на кого, обратился ко всем:

— Это были дозорные. Значит, сейчас будут обрабатывать фланг: налет — штурм. Если подлезут так, что смогут закидать позиции гранатами — аяк талды. Досрочный дембель. Всем.

— …До морковкиного заговненья, — глядя на пленников, зачем-то ввернул Бахромов.

— Откуда тебе знать? — спросил меня Мартын.

— Они не знают точно, что тут произошло, но знают, что нас тут — раз два и обчелся, — заявил я первое поспевшее на ум. — Да и забегать с других сторон, видать, уже не с руки: день.

Пулеметчик пожал плечами.

— А — туман?

— Туман — сходит, — ответил я зло. — Имеешь что-то против?

Мартын с ухмылкой отмахнулся.

— В общем, план такой, — продолжал я. — Эшелонируемся…

— Чего? — уточнили почти в один голос Рома с Бахромовым.

Я было начал объяснять, что для подстраховки фланга нужно перетащить один ДШК на крышу командного пункта, однако меня перебил Марсель Брюно, который с присвистом, широким взмахом вытянутых рук провел воображаемую черту от траншеи вглубь заставы и хлопнул себя по ноге. Этим номером обстановка ненадолго разрядилась. Еще толком не оттертая от заводского масла, скользкая, как угорь, трофейная «сварка» была без лишних слов водружена на КП, и даже тренога ее кое-как привалена камнями. Затем Мартын ни с того ни с сего обругал японца, взявшегося — тоже ни с того ни с сего — почистить пулеметный станок. Кашима бросил в обидчика тряпкой, но тот словно перестал замечать что-либо, ковыряясь в ствольной коробке и патронном ящике. Японец стоял в воинственной позе, сжав опущенные кулаки. Мартын, продолжая возиться с лентой, скинул тряпку с локтя, и она упала под голову мертвому Файзулле. Мне хватило внимательного взгляда на товарища по учебке, чтобы понять, что главным объектом его недовольства был не японец, а я — мои командирские повадки при явно отсутствующем, некомандирском виде. Вместе с тем я почувствовал на себе задорные взгляды других свидетелей сцены. Колченогая мысль о том, что мои добровольцы перепуганы и ждут повода если не разбежаться, то послать подальше своего свихнутого вожака, нагнала меня на обратном пути к позициям, заодно с прораставшим из зенита, садящимся ревом мины, — звук этот привычно напомнил мне о каком-то детском кино про войну, и так же машинально, по-детски я прищурился и открыл рот.

«Груша» упала недалеко позади окопа для БМП. Подшибленный взрывной волной, я, будто шар в лузу, скатился с бруствера в перекрытую щель и не успел опомниться, как другой снаряд ударил в траншею всего в двух шагах от моего убежища. Жаркая, разящая тротиловой горечью взвесь встала в воздухе так плотно, что несколько секунд я не мог ни дышать, ни видеть и не понимал, где верх и где низ. Пространство точно схлопнулось вокруг меня. Зажав полями панамы глаза и уши, я уткнулся боком в дальнюю стенку щели. Земля дрожала и гудела. Чтобы не терять хотя бы последнего разумения о происходящем, я пробовал считать разрывы. Из ущелья работали как минимум два «Подноса». Мины били по флангу с частотой и методичностью сваебойной машины. Каждый удар отдавался со всех сторон сразу, отчего я опять утрачивал чувство верха и низа и у меня складывалось почти безусловное ощущение того, что я лечу под откос внутри набитого камнями ящика.

О прекращении обстрела я заключил с изрядным и простительным запозданием — так порой узнаёшь о разрешении приступа боли не по отсутствию самой боли, но по возобновлению той фоновой игры звука и света, что была болью заглушена. Знаком прояснения для меня стала оторванная нога, лежавшая в окопе напротив щели — с безобразной раной на месте тазового сустава и с лаковой калошей на вывернутой ступне, она мобилизовала, намагничивала мои разбежавшиеся мысли, пока я отряхивался и ощупывался. Медлить было нельзя, так как штурм мог начаться в любую секунду, однако и подгонять себя вышло некстати: первое, что я увидел, выползши в траншею, оказалась катящаяся в мою сторону граната без чеки и рычага. Податься обратно в укрытие, чтобы не получить осколки в голову, я успел чудом, за мгновение до разрыва, да с тем угодил в воздушную подушку от волны, захваченной щелью. Тюкнуло меня сильней изнутри, чем снаружи — обычное ощущение для контузии, — и внешний удар я различил не просто слабейшим, а, что ли, инициирующим, словно граната должна была послужить запалом некоему основному заряду. И, спасаясь от этого основного заряда, я снова полез в окоп. С обеих видимых окраин ров запирали пылящие, переваленные минами тела. Терпкий запах взрывчатки сдабривал смешанную вонь дерьма, желчи и мяса. Дно устилала свежая земляно-каменная крошка. Минная воронка у щели напоминала детский рисунок солнца. Прикоснувшись к саднящему левому уху, я ничего не ощутил и хотя при том на пальцах осталась кровь, не испугался. Наоборот, я понял, что только так должно предваряться чудо смерти. Подтверждение этой догадки не заставило себя ждать — когда над бруствером возник силуэт сутулого духа, вместо головы в чалме я увидел мосластый плод, росший не из плеч, а откуда-то позади косого акаэмовского дула, ходившего передо мной на весу. Я и предвкушал чудо смерти, и знал, что время мое пока не пришло. Со всполохом красноватой зыби мосластый плод хлопнул, улетучился, сгинул так же просто и неуловимо, как исчезает из виду проколотый пузырь, и если бы я не услышал глухую очередь ДШК и не заметил распадавшуюся на излете чалму, то, наверное, решил бы, что это и есть начало чуда. По грудь меня полоснуло горячей слизистой жижей с крупинками, в ноги упал душманский автомат. Отираясь и отплевываясь, я свернулся на дне траншеи. Колючий шлепок по лицу был до того ошеломляющим, что я барахтался и орал как оглашенный, и даже, видимо, ненадолго терял сознание. Глаза застила какая-то кровавая каша. Чувство слизи на коже вызревало впечатлением кипящей трясины, которая и заключалась во мне, и поглощала меня. Наконец, подтянувшись по стенке и встав на ноги — верней, на ногу, — я обнаружил, что нахожусь не у перекрытой щели, где только что прощался с жизнью, а в противоположном конце окопа, под боком у сгоревшего танка. Минометы продолжали обрабатывать заставу, правда, уже кое-как, со смещением к южному флангу, с сильным разбросом и даже с перелетами, как будто наводчики были пьяны. Расходился и туман. Увидев мельтешащих на откосе духов, я было вскинул автомат — и чуть не рухнул обратно на дно окопа. Автомат будто врос в землю. Я взглянул под ноги. Забрызганный кровью приклад стоял в багровой лужице, и кровь продолжала на него брызгать из развороченного и развернутого носком назад правого ботинка. Выше внешней щиколотки, теперь смотревшей вовнутрь, пузырилось входное пулевое отверстие, бедро над коленом перехватывал ослабший медицинский жгут. Отдуваясь, я насилу мог заставить себя поверить в то, что это происходит со мной наяву. И не столько мысль о смерти, сколько обида из-за чего-то упущенного, недоделанного, разозлила меня. Вытащив-таки ствол на бруствер, я взялся бегло стрелять по залегшим духам. Отдача выстрелов, едва достигавших моего запертого слуха, представлялась мне толчками в дверь, которую я сдерживал плечом. По склону ходили пылевые чертики с редкими искрами. Меняя рожки, я отчаянно ругался и тем заставлял себя не отвлекаться на развороченный ботинок. Силы, однако, быстро покидали меня, чему я почти не давал отчета, удивляясь тому, как вырастают стенки окопа, и как я пытаюсь карабкаться куда-то в сияющую синеву…