Андрей Хуснутдинов – Данайцы (страница 19)

– Что? – спросила Юлия, не оборачиваясь.

Я отстегнул баллон.

– Ничего.

Где-то на середине пути, перед предбанником, я ощутил знобящий ледяной ручеек воздуха, но не придал этому значения, пока не очутился в самом предбаннике, где было холодно так, что изо рта у меня повалил пар. В стыковочном узле все побелело от инея, на осветительных секциях искрился лед. Стыковочная секция №2, судя по теплящемуся под слоем изморози зеленому индикатору, была разблокирована. Петли переходного люка смерзлись, для того чтобы сдвинуть крышку, мне пришлось не только подложить под вентиль носовой платок, но и упереться ногами в простенок. Послышался хруст и треск, будто крошилось стекло. Крышка съехала. Привод запирающего устройства был автоматическим, сервомотор, пускай не до конца, успел сработать прежде, чем замерз. Иначе я бы вообще не смог открыть люк.

В переходной камере, наверное, были все пятьдесят градусов. Мохнатые, причудливой формы снежинки кружились в воздухе. Пахло озоном.

Дышать я старался через нос, но все-таки каждый вдох отзывался болью в горле, будто я глотал кипяток. Каким-то образом на моей голове очутилась шерстяная шапочка-полумаска, что надевают под шлем скафандра. Отталкиваясь от стен кулаками через скомканные половинки носового платка, я подплыл к следующему – не нашему уже – люку камеры.

Когда я заглянул в него, мне показалось, что я заглянул в яму, пробитую в подсвеченном сугробе: ни одного темного или цветного пятнышка, ни одной четкой тени. Боясь обжечься, я не дотрагивался до стен. Намотанные на кулаки лоскутья платка замерзли, ухватиться через них за что-либо уже было невозможно. Так я достиг внутреннего люка переходной камеры. Это походило на то, как если бы, проплыв через вырезанную в толще льда прорубь, я вынырнул подо льдиной. Сходство с льдиной усиливало отсутствие света за камерой. В темноте танцевали белые хлопья и пыль. От холода у меня начинало мутиться и страшно ломить в голове. Перед моим внутренним взором стоял холодильник с трупами, и я мог думать только о том, как хорошо, должно быть, в нем устроились наши покойнички. «Побеспокоилась, – вспоминал я Юлию, – вовремя побеспокоилась…»

Затем некая сила увлекла меня обратно в прорубь камеры. Я увидел под собой фигуру в скафандре и услышал, как с громким стуком челюсть моя ударилась о кромку люка. Боли и страха я уже не чувствовал.

В себя я пришел оттого, что тело мое жгли мириады игл и с каждым мгновеньем все новые впивались в кожу – Юлия растирала меня спиртом. На ней, как и на мне, была шерстяная шапочка-полумаска.

Я хотел оттолкнуть ее, но, ощутив, что вместо руки к моему плечу прирастает нечто невероятно массивное, необъятное, закричал от ужаса. Я подумал, что лишился руки. Как и прежде, я был прикреплен липучими ремешками к полу в кухне. Мое тело, до сих пор будто удаленное от меня, раздутое подобно воздушному шару, начинало заново прорастать из мерзлого и рыхлого мяса под кожей. Я ощущал каждую клеточку, каждую каплю своей кипящей плоти. Изо рта шла не то слюна, не то вода, из глаз бежали слезы, из носа текло.

Раскатав в ошметья последний тампон, Юлия завернула меня в три покрывала, дала глотнуть спирту и опять скрылась в холодильнике. На потолке против меня, на что-то насаженный, болтался ее скафандр. Стекло шлема запотело, на крагах колыхались капельки воды.

– Прости, пожалуйста, – тихо позвал я ее.

– Что? – отозвалась она.

– Что там во второй – состыкованное?

– Там… все замерзло.

– Что замерзло? Можешь ты выйти?

Она показалась в дверях.

– Что это? – повторил я.

– Беспилотный грузовик. Несколько сосудов Дюара… разбились. Там все забито кислородом.

Пошарив рукой в холодильнике, она протянула мне мокрый кусок фанеры. Я взял его. Кусок был округлой формы, с одной стороны синей краской на нем была нанесена градусная сетка, с другой торчали мелкие сапожные гвозди. Это был макет не то экрана локатора, не то экрана системы ориентации из копии нашего «Гефеста» в Центре подготовки. Ну или, может быть, какой-нибудь другого корабля.

– И что? – сказал я. – Макет из симулятора… Ты думаешь, с нами состыковали симулятор?

– Нет.

– Зачем?

– Не знаю.

Я отшвырнул фанеру.

– Что там еще?

– Ничего.

– Давай начистоту.

– Я говорю о том, что видела.

– Хорошо – а что ты думала там увидеть?! Что, черт побери, если шла туда в скафандре? – Поперхнувшись, я зарылся лицом в покрывало и откашлялся. – Постой… Ты ждала… что же – эвакуации?.. Эвакуации?!

Поджав губы, Юлия отвернулась к иллюминатору.

– …Ты думала, что очаровала их настолько, что тебя – эвакуируют? – Меня разбирал нервный смех. – А может, они просто переборщили с кислородом и все перемёрзли – не смотрела?.. Боже, и из-за этого держать меня в дураках! Довериться подонкам и все это время держать меня в дураках!

Зная, что одежда моя еще не просохла, я заявил, что погреюсь в скафандре. Юлия ничего не ответила на этот вздор, а я, надев скафандр, снова полез в стыковочный узел.

Ничего нового, конечно, я там не нашел.

С нами была состыкована пустышка. Единственным функциональным помещением в ней явился стыковочный узел. Все остальные были загромождены муляжами бортовых агрегатов и баллонами с жидким кислородом. По неизвестной причине большинство баллонов оказались неисправными, сжиженный газ вытекал из них пышными облачками пара.

Свою шапочку-полумаску, вернее, то, что от нее осталось – твердый блин, прикипевший к пустому фанерному щитку – я случайно обнаружил на обратном пути. Очевидно, как раз с этого места Юлия сняла макет экрана: по углам щитка чернели точечные отверстия от гвоздей, их еще не успело занести инеем. Я представил себе, как она это делает – сначала выдергивает макет, затем припечатывает вместо него шапочку. Что шапочка именно припечатана, я заключил по тому, как ее расплющило посередине. Я попытался отодрать ее, но она лопнула, будто пластмассовая. С отломанным куском я полетел к противоположной стене и хорошенько треснулся обо что-то шлемом. Это натолкнуло меня на мысль, что Юлия хотела здесь что-то спрятать. Я вернулся к щитку и стал отбивать оставшуюся часть шапочки ногой. Собственно, уже после того как отломился первый кусок, было ясно, что под шапочкой ничего нет, но чем меньше оставалось на фанере смерзшихся шерстяных волокон, тем сильнее я по ним бил. Последние несколько ударов и вовсе пришлись по пустому месту.

Все это не укладывалось у меня в голове. Зачем нужно было отправлять за нами кислород? Чего ради понадобилось снаряжать новый корабль, когда, казалось бы, уж все были при своем: те, на Земле, получили свой Триллион, а мы приготовились к самому страшному? Если кому-то пристало продлить нашу агонию, то не проще ли было снабдить нас достаточным количеством кислорода сразу? И, наконец, почему выбор пал на громоздкие металлические баллоны, почему не прислали обычных кислородных «таблеток»?

Я глядел на фанерный щит, как в дыру, и тер его крагой, словно ушиб. В эту минуту я был уверен, что ни в коем случае не хочу вникать в то, что случилось. Может быть, оттого я и хотел замерзнуть, задохнуться в этой дыре, чтобы оглушить себя, не искать никаких ответов. Ибо искать сейчас ответов значило вскрывать рану, которая только-только перестала кровоточить, значило давать воздух надежде. Я всегда помнил одного мальчишку из нашего детского дома, который верил, что за любыми закрытыми дверьми его ждут расставленные мышеловки. Мы, детдомовские, поднимали его на смех, а ведь это сидело в каждом из нас: чем вернее удавалось убить надежду на лучшее, тем меньше была боль, когда случалось худшее. Но лишь немногие умели соорудить из этой неизбывной, как рак, подозрительности к жизни пособие по открыванию всех и всяческих дверей. Именно поэтому я, а не Юлия, был первым в трубе, да и в остальных случаях она всегда ждала моей реакции, а не наоборот, и именно поэтому, явись сейчас вместо трубы хоть марсиане, хоть сонм чертей с вилами да с крючьями, все равно ничего не изменилось бы, – я бы уж давно изжарился в каком-нибудь сосуде Дюара, приспособленном под топку, а она, вытащив меня из огня, окатив жидким кислородом и спасши в сто первый раз, снова бы занялась своими покойниками.

Возвратившись в кухню и сняв скафандр, я снова завернулся в свой промокший кокон из покрывал. Юлия успокаивала меня и объясняла устройство какого-то корабля. Я утвердительно кивал, пока не расслышал, о каком корабле речь. Замерев, минуту-другую я сопоставлял ее слова с тем, что видел в трубе, а затем нашел ее руки и, как нечто гадкое, оттолкнул от себя.

– …И ты – молчала?! – вскричал я таким страшным голосом, будто меня ткнули в нарыв. – Ты – опять молчала?!

Она ударилась о холодильник и схватилась за ушибленный локоть. Что-то загремело.

Я принялся разрывать и разбрасывать свои покрывала.

– …Да ты понимаешь, что это значит – американцы?! И что это значит – их корабль?! Дура!.. – Я продолжал с ненавистью дергать за концы покрывал, но усилия мои имели обратный эффект: я увязал в своем перекрученном коконе, точно в смирительной рубашке.

Внезапно я расхохотался и ударил ладонями по полу.

– Американцы! – закричал я. – Боже мой! Позаботились! Конечно!

– Да при чем тут – позаботились?! – выдохнула Юлия. – Я же показала тебе… Я думала, ты понял.