Андрей Хилев – Никколо Макиавелли. Гений эпохи. Книга 3. Закат (страница 4)

Ты думаешь, народ хочет добра? Нет. Он хочет порядка. Он простит тирану кровь, если тот пообещает мир. Запомни это. Запиши. Или набей на стене.

Вот чему я научился здесь, между плесенью и стоном:

Государь не обязан быть добрым. Он обязан быть сильным.

Ты хочешь быть хорошим? Тогда иди в монастырь.

Хочешь быть государем? Тогда забудь о добродетели.

Народ верит не в святых – он верит в победителей.

Любовь толпы – слабый фундамент. Страх толпы – прочнее.

Не пытайся стать любимым для народа. Быть любимым – слабость.

Бойся быть ненавидимым – но не избегай страха.

Страх – валюта власти. Уважение – её печать.

Зачем я говорю с собой? Я же узник? А я отвечу: я свободнее, чем все остальные.

Там живут в мире лжи, где надеются, что власть может быть доброй. Я – в мире боли, где узнал: власть – это ремесло. Как плотник. Как хирург.

Иногда надо резать живое, чтобы спасти тело. Народ не обязан понимать – он обязан бояться и верить. Сила без ума – жестокость. Ум без силы – слабость. Лишь союз ума и силы – власть.

Я напишу это. Не ради Медичи. Не ради тех, кто меня пытал. А ради тех, кто придёт после.

Пусть знают: если хочешь управлять миром – сперва узнай, из чего он сделан. А он сделан из плоти, алчности, страха и надежды. И когда ты научишься играть на этих струнах – ты станешь настоящим правителем. Остальные – просто фигуры на шахматной доске.

Если же завтра меня казнят – пусть хоть крысы в этой яме скажут: «Он понял, как работает мир».

А если меня отпустят – я напишу книгу. Маленькую. Без прикрас. «Государь». Без украшений. Без отступлений. Без цитат из Августина. Без жалости. Без морали – только механика власти.

В ней не будет любви. Только польза.

Не будет добродетели. Только расчёт.

Не будет Бога. Только возможность.

Пусть меня не запомнят, как хорошего человека. И пусть потом меня зовут циником.

Пусть даже проклянут. Но пусть услышат. Потому что это правда.

Пусть папа, король и философ плюются.

Зато меня поймёт тот, кто решит стать правителем, а не игрушкой в руках судьбы».

Холодным февральским утром 1513 года Мариетта Корсини, супруга опального секретаря, в очередной раз пересекала площадь Синьории. Ее некогда изящное платье, теперь поношенное, выдавало бедственное положение семьи. Шесть детей ждали дома, младшему едва исполнился год. Прямая осанка и решительный взгляд контрастировали с изможденным лицом женщины, на котором бессонные ночи и постоянная тревога оставили неизгладимые следы. Каждый день она обходила дома влиятельных горожан, пытаясь найти заступников для своего мужа. В письме к своему брату она с горечью описывала встречи с бывшими соратниками супруга: «Все отворачиваются от нас. Вчера я видела на улице Риччи, который еще недавно ужинал в нашем доме и называл Никколо своим другом. Он сделал вид, что не заметил меня».

Однажды ей даже удалось проникнуть во дворец Медичи, чтобы лично вручить прошение Джулиано, брату будущего папы Льва X. Камеристка герцога, Мадонна Лукреция, была свидетельницей этой сцены: «Женщина упала на колени, но не плакала, не умоляла, как делают многие. Она говорила тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание. Она сказала: «Мой муж служил республике честно. Если в этом его преступление, тогда виновен каждый достойный флорентиец».

Джулиано Медичи, по словам очевидцев, был впечатлен достоинством Мариетты, но ответил уклончиво: «Правосудие должно свершиться, мадонна. Но я обещаю, что рассмотрю дело вашего мужа со всей справедливостью». Как показало время, это обещание не было пустым звуком.

Сразу же после ареста Макиавелли его брат Тотто отправил с курьером письмо Франческо Веттори, который в тот момент был послом Флоренции в Риме, и просил справиться у кардинала де Медичи об освобождении Никколо.

В этот критический момент неожиданную поддержку Макиавелли оказал Франческо Веттори, флорентийский посол при папском дворе. Несмотря на свою близость к новому режиму, он использовал свое влияние, чтобы смягчить участь друга. В письме к кардиналу Джованни Медичи (будущему папе Льву X) Веттори писал: «Макиавелли может быть полезен для вашего дома. Его знания и опыт не имеют равных во Флоренции. Было бы неразумно потерять такого человека из-за подозрений, не имеющих доказательств».

Исторические архивы сохранили свидетельство встречи Веттори с кардиналом Медичи. Секретарь кардинала, Пьетро Арденги, записал: «Достопочтенный Веттори говорил о Макиавелли с таким жаром, что его лицо порозовело, а руки дрожали. Он сказал: «Ваше Высокопреосвященство, я готов поручиться за этого человека своей жизнью. Он никогда не участвовал в заговорах против вашей семьи. Его единственная страсть – служение Флоренции».

Среди немногих, кто не отвернулся от Макиавелли в час испытаний, был поэт Луиджи Аламанни. Рискуя собственной безопасностью, он передавал послания между заключенным и его женой Мариеттой. В письме, адресованном Никколо и перехваченном тюремной стражей (к счастью, уже после освобождения Макиавелли), Аламанни писал: «Твоя стойкость вдохновляет нас. Ты показал, что дух человека сильнее любых оков. Когда наступит время – а оно наступит – мы вспомним тех, кто не склонился перед тиранией».

Аламанни, сам чудом избежавший ареста и скрывавшийся во дворце своего покровителя, каждый вечер выходил на тайные встречи с Мариеттой у стен Барджелло. Служанка в доме Аламанни, Беатриче, позднее вспоминала: «Господин писал длинные письма при свечах до глубокой ночи. Когда я входила с новыми свечами, он быстро прикрывал бумаги рукой. Однажды он сказал мне: «Беатриче, если меня арестуют, сожги все бумаги в этом ящике, не читая. Это вопрос жизни и смерти».

Верным другом семьи Макиавелли в эти трудные дни оставался также философ Филиппо Казавеккья. Пока другие избегали опального секретаря, Казавеккья регулярно навещал его детей, помогал с деньгами и продуктами, а главное, поддерживал моральный дух семьи.

«Дети Никколо не должны чувствовать себя отверженными», – писал он в письме к общему другу Бонакорси. «Вчера я принес им книги и сладости. Мы читали вместе «Метаморфозы» Овидия, и старший мальчик, Бернардо, удивил меня своими рассуждениями. У него ум отца. Я говорил с ними о том, что их отец – великий человек, переживающий временные невзгоды. Это испытание сделает его только сильнее».

Не все были столь преданы и сострадательны. Никколо Валори, когда-то близкий соратник Макиавелли по дипломатической службе, при новом режиме сделал стремительную карьеру. Встретив на улице жену бывшего друга, он прошёл мимо, сделав вид, что не узнал её.

Бьяджо Буонакорси, служивший под началом Макиавелли в канцелярии, публично отрёкся от прежних связей, заявив: «Я всегда считал политику Содерини и его окружения гибельной для Флоренции». Такое предательство оставило глубокий след в душе Макиавелли. В одном из писем к Франческо Веттори он горько заметил: «Теперь я знаю цену дружбы в политике. Она измеряется не верностью, а выгодой. Когда меняется ветер, меняются и друзья».

По флорентийским улицам в те дни ходили странные слухи. Некоторые утверждали, что видели Макиавелли мертвым в камере, другие – что он сломался под пытками и назвал десятки имен заговорщиков. Художник Андреа дель Сарто, работавший над фресками в церкви Сантиссима Аннунциата неподалеку от Барджелло, записал в своем дневнике: «Сегодня видел, как из ворот тюрьмы выносили тело, завернутое в саван. Люди говорят, что это секретарь Макиавелли не выдержал пыток. Но другие утверждают, что он жив и держится стойко. Истину знают только стены Барджелло».

Внезапно пытки и допросы остановились, и положение заключенных осложнилось из-за внешних событий. 20 февраля 1513 года пришла весть о смерти папы Юлия II. Это известие существенно изменило политическую ситуацию. Кардинал Джованни Медичи немедленно отправился в Рим для участия в конклаве, а во Флоренции решение судьбы арестованных было временно отложено.

Для Боскали и Каппони это означало продление агонии. Они уже сознались в заговоре и ожидали смертного приговора. Луиджи Аламанни, друг Макиавелли, который сумел избежать ареста, писал из своего убежища в Венеции: «Каждый день для них – это маленькая смерть. Они знают, что обречены, но не знают, когда придет палач».

Кардиналы собрались на конклав и поначалу никак не могли выбрать преемника, пока Франческо Содерини не обратился к Джованни де Медичи с предложением, от которого тот не мог отказаться: амнистии для всех изгнанных Содерини и соглашения о брачном союзе между двумя семействами. До этого Медичи получил в свою пользу всего один голос (предположительно свой же), но Франческо использовал свое влияние на профранцузски настроенных кардиналов и склонил мнение конклава в пользу, после пятидневного конклава, кардинал Джованни Медичи 11 марта 1513 был избран папой и принял имя Лев X.

Когда весть об этом достигла Флоренции, весь народ разразилось бурным ликованием. Впервые в истории на папский престол взошел флорентиец.

Все решили, что папство одного из их сограждан гарантирует всем благоприятные условия для торговли. Во время трехдневных празднеств, последовавших за избранием Льва X, власти Флоренции объявили общую амнистию для всех (за некоторым исключением) политических заключенных.