Андрей Гуськов – Русско-турецкая война 1686–1700 годов (страница 31)
В случае если реализация всех указанных предложений окажется невозможной, В. В. Голицыну рекомендовалось «по Орели и по Самаре построить городы впредь неприятелю на страх, а украинным великороссийским и малороссийским городом в заступление, такж и под теми неприятели для скорого в походех их над ними промыслу». В городах следовало разместить гарнизоны служилых людей и оставить часть наиболее громоздкой амуниции, «чтоб впредь было их государским ратем надежное пристанище». Строить новые опорные пункты предписывалось «в вершинах тех речек или к устью, чтоб где были леса доволные к городовому строенью и людем к поселению»[397].
Шакловитый прибыл «в полк в обоз к реке Ореле» 13 июля. В тот же день он объявил собравшемуся войску о царской милости, а на следующий день состоялся совет по привезенным думным дьяком статьям. Об обсуждении одной из них кратко сообщает П. Гордон. Речь шла о строительстве «фортов на реке Самаре для лучшего продолжения войны в будущем». Однако, надо думать, что обсуждались и другие статьи. Кроме того, Шакловитый публично поинтересовался у И. Самойловича о слухах, что он якобы велел поджечь степи на пути наступающих войск. Гетман отрицал все подобные обвинения. Голицын в своих отписках не раскрывает суть дебатов на совете, отмечая лишь, что воеводы и гетман о «великих государей делех мыслили и говорили пространно, и ему думному дьяку… на те предложенные дела объявили». Главнокомандующий сообщал в Москву, что причины, по которым «тех дел к совершенству привести ныне невозможно», сообщит Шакловитый, отпущенный в столицу из русского лагеря на р. Орчик 16 июля[398]. Все предложения Москвы по продолжению кампании были таким образом главнокомандующим отвергнуты.
С Ф. Л. Шакловитым В. В. Голицын послал в столицу обширную отписку, суммирующую итоги первой крымской экспедиции. Главной причиной ее неудачи он объявлял степные пожары, охватившие обширные территории южнее Самары. По его словам, уже от р. Московки войско двигалось в условиях «великих пожаров», полыхавших «в день и по начам». В результате до Карачекрака армия шла «все вызжеными степми с великою нуждою от великих жаров, и от пажаров в великой пыли и в нужде конских кормов». Голицын распорядился «гасить» пожары, посылая с этой целью «конных и пехотных полков… многих людей», но «погасить было их для великих ветров и болшого пространства на многих верстах невозможно, потому что степи великие, а те пожары зазжены из далных и з розных мест». Свое решение отступить он объяснял пожарами, зноем, пылью и начавшимся в связи с этим массовым падежом лошадей[399].
Голицын охотно признает огромные потери тягловых и полковых лошадей, продолжавшиеся и при отступлении, но ничего не пишет о гибели людей от жары и жажды. Между тем Ф. Лефорт сообщает, что смертность в войске при отступлении только усилилась: «Мы вдруг повернули назад и двинулись берегом Днепра, где также все было выжжено. Переходили вброд болота, чтобы набрать здесь кое-какой травы. Болезни усиливались; умирало множество, гораздо более, чем при наступательном движении. Счастливы были те, которые имели множество добрых коней. Я потерял многих лошадей и привел обратно только девять»[400]. Б. де Лозьер также отмечал массовый падеж лошадей от бескормицы, гибель людей от зноя и жажды, преувеличенно полагая, что русская армия потеряла из-за этого 30 тыс. человек «без пролития крови»[401]. Наконец, даже Гордон, описывающий бедствия, охватившие русскую армию, довольно сдержанно отмечает гибель множества людей в дневниковых записях от 20 июня («много людей и лошадей умерло») и 8 июля (в этот день умер его слуга, «а также еще много офицеров, и великое число солдат умирало каждый день»). Помимо троих указанных иноземцев на русской службе, о больших потерях в войске писал также из Москвы шведский резидент К. фон Кохен, который, правда, в отличие от предыдущих наблюдателей, участия в крымской экспедиции не принимал. «Все того мнения, — писал он, — что в последнем походе погибло от 40 до 50 тысяч человек» (от трети до половины армии!)[402]. Кроме того, в доносе казацкой старшины на гетмана Самойловича сообщается, что к переяславскому полковнику Войце Сербину приходили русские люди с жалобами, что «много людей государских померло и велми много болных лежат»[403]. Не доверять свидетельствам очевидцев о смертности в войске нет никаких оснований, хотя цифры, приведенные Кохеном, конечно же не являются правдивыми. В целом само отражение в различных источниках фактов многочисленных смертей русских солдат и офицеров от жары и обезвоживания свидетельствует, что число их было высоким, по крайней мере, для видавших виды современников: от сотен до нескольких тысяч людей. Точное число небоевых потерь, впрочем, установить невозможно.
Первый Крымский поход стал роковым для гетмана Самойловича, отрешенного, как известно, от власти в результате заговора казацкой старшины, поддержанного В. В. Голицыным. Поведение гетмана в последние два года вызывало раздражение в Москве, в первую очередь из-за нежелания казацкого правителя поддержать идею Вечного мира с Польшей и вступления России в антиосманскую коалицию[404]. Вряд ли он действительно был виновен в поджоге степей, хотя уничтожение мостов через р. Самару могло давать почву для определенных толков. Главная причина его отрешения от власти, несомненно, была слабо связана с официальными обвинениями, что гетман с ханом «имел дружбу и ссылку», «своею изменою степи жег», умышленно задерживал продвижение войск[405]. Вместе с тем некоторые свидетельства доноса старшины, что Самойлович не желал участвовать в Крымском походе, что торопил с выходом Голицына, не собрав еще собственные войска, что не заботился о поимке языков и тушении степных пожаров (вопреки просьбам старшины), настаивал на возвращении на военном совете 17 июня, критиковал стратегию Голицына атаковать Крым большими массами войска и др.[406], выглядят вполне правдоподобно, а частично и подтверждаются иными источниками. Однако вовсе не эти факторы были решающими — все перевешивало желание Голицына переложить на гетмана, открыто перечившего главнокомандующему на решающем совете, всю ответственность за неудачу похода. Кроме того, главнокомандующий выместил на Самойловиче все раздражение и горечь за неудачу его собственных планов по установлению над Крымским ханством русского протектората. «То ведаю, что хотели татары быть в подданстве, естли бы не гетман старой воровал», — убеждал Голицын Шакловитого[407].
Вместо свергнутого Самойловича гетманом при поддержке русских властей и лично Голицына стал Иван Мазепа, избранный на Коломакской раде 25 июля 1687 г. Смена гетмана стала главным политическим итогом первого Крымского похода[408].
29 июля Мазепа во главе с казаками покинул русский стан, а 3 августа русское войско выступило из лагеря под Коломаком, разбив новый лагерь у р. Мерло[409]. После возвращения Шакловитого 1 августа в Москве подготовлена царская грамота В. В. Голицыну, уже открыто констатировавшая неудачу экспедиции: «нынешнее настоящее воинское дело совершенства своего по нашему великих государей изволению не восприяло». Служба боярина и воеводы тем не менее все равно удостоилась официальной похвалы. Ему приказывалось из лагеря на р. Коломак с полками «отступить в великоросийские городы», где ожидать указа о роспуске армии[410]. При этом часть войск Голицыну следовало оставить для обороны южных границ (см. об этом далее), а большую часть армии перед роспуском пересмотреть, пушки, пушечные припасы и другое снаряжение оставить в городах Белгородского полка по своему рассмотрению[411]. Другой царской грамотой Голицыну, Шеину и Леонтьеву указывалось после роспуска ратных людей ехать в Москву[412]. Голицын получил все эти указания 6 августа, в лагере у р. Мерло «с крымской стороны на степи», недалеко от Колонтаева и Красного Кута. В ответной отписке он замечал, что к великороссийским городам столь огромному войску идти невозможно, поскольку «те городы пашнями и полями ростояние имеют в самых ближних местех и конских кормов, которыми удоволствуются тех городов жители про свои домашние нужды нигде нет». Кроме того, войско могло вытоптать в окрестных полях все «посевные хлебы»[413].
8 августа состоялся генеральный смотр армии после похода, а 14 августа в лагерь прибыл гонец В. П. Шереметев с указом о ее роспуске. В тот же день войскам была объявлена царская похвала и милость за поход, началась раздача его участникам «золотых медалей» разной стоимости в зависимости от чина (рядовым — позолоченные копейки)[414]. В. В. Голицын объявил о роспуске войск 15 августа. На следующий день отдельные отряды начали расходиться из лагеря на р. Мерло, а главнокомандующий с товарищами двинулся в столицу[415]. Навстречу им был выслан ближний окольничий В. С. Нарбеков с очередным царским «милостивым словом». Нарбеков встретил Голицына, когда тот выехал из Тулы[416]. 4 сентября в воскресенье Голицын прибыл в Москву[417].
Для защиты южных рубежей во время похода было решено сформировать своего рода «обсервационный корпус» — «Украинный разряд»[418], в задачу которого входило прикрытие городов Белгородского разряда от возможных порывов татар, пока главная армия Голицына маршировала на Крым. Начальство над ним было поручено Белгородскому воеводе князю М. А. Голицыну, товарищами которого были назначены боярин князь М. Г. Ромодановский и думный дворянин А. И. Хитрово. Основная, наиболее укомплектованная часть полков Белгородского разряда участвовала в Крымском походе. Первоначально под началом М. А. Голицына остались лишь Елецкий рейтарский полк Кашпира Гулица и Воронежский солдатский полк Юхана Липстрома (Ефима Липстора). Позднее ему оставили еще несколько полков (см. об этом далее). Поскольку местных контингентов было тем не менее недостаточно, для обороны черты направили силы Казанского разряда: 5,9 тыс. низовой конницы, рейтарский полк генерал-майора Якова Бильса (1064 человека) и три солдатских полка полковников Христофора Кро, Юрия Литензона и Григория Буйнова (4070 человек)[419]. В начале мая корпус М.А. Голицына дополнительно усилили полком московских стрельцов Герасима Нелидова (530 человек), слободскими казаками Сумского (1550 человек), Харьковского (3928 человек), Ахтырского (596 человек) и Острогожского (1795 человек) полков. Всего в трех воеводских полках Голицына, Хитрово и Ромодановского планировалось собрать чуть более 21 тыс. человек.