Андрей Грачёв – Потерянный мир. Почему сегодня идет война (страница 3)

В предчувствии близкой победы Черчилль с несвойственным ему энтузиазмом даже выразил Сталину пожелание: «Я хотел бы, чтобы мы могли встречаться раз в неделю». Рузвельт со своей стороны пообещал советскому вождю: «После нашей общей победы над державами «оси»[1] мы сможем предоставить вашей стране кредит в несколько миллиардов долларов».

Атмосфера дружеских отношений и политической разрядки подтвердилась и во время конференции «тройки» в Ялте на берегу Черного моря, за три месяца до капитуляции Германии.

Отправляясь в Ялту две недели спустя после своего избрания на четвертый президентский срок, Франклин Рузвельт уже был тяжело болен. После остановки на Мальте он вместе с Черчиллем вылетел в Крым, и 3 февраля после утомительной пятичасовой поездки на машине наконец добрался до Ялты.

Военно-дипломатический эскорт Рузвельта и Черчилля составлял 700 человек. По свидетельствам военных, сопровождавших Рузвельта, их главным опасением было то, что стремительное продвижение советских войск на восточном фронте позволит им завершить войну до того, как закончится конференция.

Для американского президента встреча в Ялте была важна по двум причинам. Она позволяла американцам, получив от Сталина обещание того, что Красная армия после разгрома Германии выступит против японцев, ускорить окончание военных действий на Тихом океане. Кроме этого американский президент рассчитывал вместе со своими партнерами по антигитлеровской коалиции наметить контуры нового мирового порядка, основанного на демократии и международном праве.

В качестве старейшины, к которому с подчеркнутым почтением относились оба его партнера, Рузвельт председательствовал на сессиях конференции и брал на себя выработку компромиссных решений. Быстро получив от Сталина обещание вступить в войну против Японии через три месяца после капитуляции Германии (вопреки договору о ненападении, подписанному двумя странами в апреле 1941 года) и его поддержку американского проекта создания ООН, Рузвельт счел, что основные цели конференции достигнуты.

Сталин поддержал формулу Рузвельта, которая предполагала, что ООН должна функционировать на основе принципа единогласия пяти главных держав-победительниц (включая Францию и Китай). В обмен он получил согласие Рузвельта и Черчилля на приглашение в Сан-Франциско в качестве государств-основателей ООН Украины и Белоруссии, что позволило СССР, как главной жертве гитлеровской агрессии, получить в ООН три голоса.

Более конкретные вопросы, касавшиеся, главным образом, Европы, такие, как раздел Германии (и Австрии) на оккупационные зоны или создание нового руководства в Польше, объединявшего представителей двух правительств, находившихся в изгнании в Люблине и в Лондоне, – воспринимались Рузвельтом как второстепенные. Они не должны были нарушать доверие, установившееся в результате приближавшейся общей исторической победы.

Воодушевленный результатами, полученными в Ялте, Рузвельт заверил Сталина, что американцы выведут свои войска из Европы после окончания войны. По возвращении в Вашингтон, выступая в Конгрессе 2-го марта, он был полон оптимизма: «Конгресс и американский народ одобрят результаты этой конференции (в Ялте) в качестве основы постоянной структуры мира». Он продолжал расхваливать своего «друга» Сталина, утверждая, что ему присущи черты «христианского джентльмена», которые, по его мнению, тот приобрел в своем детстве во время учебы в религиозной школе.

Надо было быть ослабленным годами войны и болезнью президентом Соединенных Штатов, c его идеалистическими и одновременно наивными убеждениями, чтобы обнаружить христианские черты в советском диктаторе. (Другой пример подобной, чисто американской наивности, продемонстрировал годы спустя Рональд Рейган, который после одной из американо-советских встреч в верхах утверждал в своем окружении, что Горбачев, признавшийся ему, что был крещен своей бабушкой, послал ему таким образом «сигнал бедствия» из враждебного ему Политбюро, где он был окружен «безбожными коммунистами»).

Тем не менее и Черчилль, которого никто не мог заподозрить в наивности и еще меньше в некоей слабости к большевизму, выражал энтузиазм в своей речи в Парламенте спустя пятнадцать дней после встречи в Ялте: «У меня впечатление, что маршал Сталин и советские руководители хотят жить в дружбе и достойном равенстве с западными демократиями. Я не знаю правительства, которое бы так крепко держало свои обещания, даже в ущерб своим интересам, как советское».

Однако по мере того, как взаимные обязательства, взятые в Ялте, начали претворяться в жизнь, эйфория, царившая на крымском саммите, начала испаряться. Очень скоро у западных партнеров Сталина начали возникать претензии к советскому руководству. Уже 13 марта Черчилль в письме к Рузвельту говорит о «полном фиаско того, что было достигнуто в Ялте».

Речь шла о разногласиях в вопросе о формировании будущего польского правительства. В своих «Мемуарах» Черчилль приводит ответ на его письмо Рузвельта, забывшего о своих восхвалениях Сталина: «Любое решение, которое привело бы к сохранению нынешнего режима в Варшаве (состоящего исключительно из членов просоветского правительства в Люблине), неприемлемо и побудит народ США считать Ялтинское соглашение неудачей».

Сталин действительно согласился подписать вместе с Рузвельтом и Черчиллем cовместную «Декларацию об освобожденной Европе», провозглашавшую принцип свободных выборов в странах Восточной Европы, – их результатом должно было стать создание независимых правительств. Но это не превратило Кобу[2], начинавшего свою революционную деятельность с участия в вооруженной экспроприации тифлисских банков, в христианского джентльмена.

Этому верному ученику Ленина ничто не мешало быть одновременно последователем Отто фон Бисмарка, и в основу своей внешней политики он мог вполне заложить формулу «железного канцлера», который утверждал, что крупные государственные вопросы всегда решаются силой, потому что сила идет впереди права. В конце войны, принимая в Кремле посланца маршала Тито Милована Джиласа, Сталин заметил: «Эта война особая: страна, которая оккупирует территорию, устанавливает на ней свою систему». Таким образом, Европа, освобожденная союзниками, представляла собой, с его точки зрения, лишь военный трофей, который должны были поделить между собой победители.

И потому для него представлялось логичным установление в Польше после ее освобождения Красной армией коммунистического режима, чтобы избежать появления на западной границе СССР правительства, враждебного Москве.

В соответствии с этой логикой во время переговоров в Ялте по польскому вопросу Сталин настаивал на признании его партнерами правительства, сформированного советскими властями в Люблине, сравнивая его лидера Берута с генералом де Голлем, которого англичане приютили в Лондоне.

Помимо до конца не урегулированных разногласий по польскому вопросу другим поводом для трений после Ялты стали подозрения Сталина относительно контактов американцев с немецким командованием за его спиной. В середине марта советское руководство узнало о секретных переговорах в Берне между представителями разведки США и посланным в Швейцарию Гиммлером генералом Карлом Вольфом о сепаратном соглашении, предусматривавшем возможность капитуляции немецких войск на севере Италии.

Помимо до конца не урегулированных разногласий по польскому вопросу другим поводом для трений после Ялты стали подозрения Сталина относительно контактов американцев с немецким командованием за его спиной.

В письме Рузвельту Сталин написал, что перспектива сепаратных соглашений с западными союзниками за спиной советской армии, «которая несет главную тяжесть в войне с Германией» уже позволили немецкому командованию перебросить на восточный фронт с севера Италии три дивизии.

Рузвельт в ответном письме дал понять, что такие закулисные переговоры, если и были, то происходили и за его спиной и как джентльмен джентльмена заверил Сталина, что никакого закулисного соглашения без уведомления Москвы он не допустит. В своем ответе он написал, что «было бы одной из тяжелейших трагедий в истории, если в час, когда приближается наша общая победа, между нами проявится недостаточное доверие и возникнут взаимные подозрения, которые подорвали бы ценность нашего сотрудничества после тех колоссальных человеческих, а также материальных и финансовых затрат, которых они нам стоили».

Последнее послание Сталину от Рузвельта пришло за день до его смерти, 12 апреля. В своем письме в тот же день Черчилль просил Рузвельта приказать генералу Эйзенхауэру отказаться от его решения направить американские войска к Баварии вместо того, чтобы двигаться на Берлин в надежде опередить Красную армию. В своем ответе, написанном им в день смерти, Рузвельт отказывался следовать совету британского премьера и выражал пожелание, чтобы англичане не драматизировали излишне советскую проблему.

Черчилля он не переубедил. Обращаясь в конце апреля уже к преемнику Рузвельта Гарри Трумэну, он убеждал того срочно двинуть в сторону Праги американские войска, находившиеся в Пльзене, чтобы не дать Красной армии освободить столицу Чехословакии. Спустя несколько дней он вновь предложил Трумэну пересмотреть решение об отводе американских войск, которые продвинулись дальше линии демаркации, согласованной союзниками.