Андрей Гончаров – Два выстрела во втором антракте (страница 34)

— Да, я с вами согласен, — кивнул Макаров. — Действительно, уж где-где, а во дворце никто подозрительный появляться не должен. Хватит с нас беспечности, мы знаем, к чему она приводит. Петр Аркадьевич погиб как раз благодаря беспечности полиции…

— Вот именно! — поднял палец Спиридович. — И я не снимаю вины с нашего ведомства и с себя лично. Потому и решил явиться к вам с этим докладом.

— И правильно сделали, генерал, — сказал Макаров. — Я тотчас же распоряжусь, чтобы этого вашего инженера немедленно задержали и допросили. Как, вы сказали, его фамилия — Дружинин?

В это самое время инженер, о котором шла речь, сидел в Зимнем дворце и беседовал со своим покровителем генерал-лейтенантом Мосоловым.

— Таким образом, я выполнил поручение Игнатия Степановича, — говорил инженер. — Завербовал некоего Виктора Дрыгина из Полтавы. Он работает мастером на железной дороге, в революционном движении участвует недавно, принадлежит к партии большевиков. Мы договорились, что спустя неделю он приедет в Петербург и будет готов выполнить наше задание.

— Отлично, просто отлично! — воскликнул Мосолов. — Будем надеяться, что к тому времени трусливая лиса Кривошеин вернется в столицу. Таким образом, дичь и охотник сойдутся вместе…

— А нам с вами останется выполнить роль загонщиков, — заметил Дружинин.

— Да, вот именно! — воскликнул начальник царской канцелярии. — Именно загонщиков. Вы сведете вашего железнодорожника с Игнатием Степановичем, и дальше руководить его работой будет уже он; у него в таких делах большой опыт. Ну, а вам я приготовил нечто вроде подарка за отличное выполнение задания. По-моему, вы его заслуживаете. Я познакомлю вас с одним значительным лицом, весьма близким к государю. Идемте!

Они вышли из дворца и уселись в карету (в отличие от генерала Спиридовича, Мосолов не спешил сменить конный экипаж на автомобиль). Мосолов негромко сказал кучеру адрес, сам сел в карету рядом с Дружининым, и они тронулись. При этом генерал-лейтенант тщательно задернул шторки на обоих окнах экипажа.

— Я должен взять с вас честное слово, — торжественным тоном произнес Мосолов, — честное слово в том, что на протяжении всей нашей поездки вы не будете пытаться подсмотреть, где мы едем.

— Да, конечно, я охотно дам такое слово! — поспешил ответить Дружинин. — Я понимаю, что дело государственное, секретное…

— Видите ли, — счел нужным пояснить генерал-лейтенант, — человек, к которому мы едем, уже весьма в годах и редко куда-то выезжает. Какого-либо поста он не занимает, однако остается особой, весьма близкой к императору. Его Величество прислушивается к его мнениям и советам. Мы не можем бросить тень на столь важное лицо. Поэтому наш визит к нему окружен некоторой секретностью.

— Вы могли бы меня не убеждать в необходимости таких мер, — сказал Дружинин, кивнув на закрытые шторы. — Я все понимаю, поверьте!

Они ехали не очень долго, примерно полчаса, и все это время инженер внимательно прислушивался к звукам, доносящимся с улицы. Ведь звуки могут многое сказать о том, где находится экипаж, по каким улицам он проезжает.

Но вот карета остановилась. Прежде чем открыть дверь, Мосолов снова обратился к своему спутнику.

— Я вынужден вас просить часть пути проделать с закрытыми глазами, — сказал он. — Я буду вас вести и предупреждать обо всех препятствиях. Это всего на несколько минут.

— Хорошо, я закрываю глаза, и не открою, пока вы не скажете, — согласился Дружинин.

Так, с закрытыми глазами, он вышел из кареты и прошел несколько шагов. Затем послышался голос генерал-лейтенанта, предупреждавший о ступеньках. Они поднялись на крыльцо, кто-то открыл им дверь, и они вошли.

— Все, теперь тайны заканчиваются! Можете открыть глаза! — произнес Мосолов.

Дружинин открыл глаза и огляделся, стараясь при этом не вертеть головой и не проявлять любопытства. Они находились в холле особняка, судя по всему, весьма старинного — об этом говорили развешанные по стенам гобелены и позолоченные подсвечники, мраморные статуи в нишах, лестница, похожая на дворцовую. По ней гости поднялись во второй этаж и через анфиладу комнат, заставленных старинной мебелью, прошли в зал, где слуга попросил их немного обождать.

Вид этого слуги навел Дружинина на некоторые размышления: это был совсем молоденький юноша, со смазливым личиком, одетый в серый сюртук и обтягивающие лосины небесно-голубого цвета. Гости походили по залу, разглядывая висевшие на стенах картины, а затем тот же слуга пригласил их в кабинет.

Здесь Дружинина ожидала та же роскошь, что и в остальном доме: массивный письменный стол на бронзовых ножках, напоминающих львиные лапы, тигровая шкура на полу, а рядом — огромные напольные часы. В кресле у стола сидел хозяин. Это был старик, одетый в черный китель с золотыми пуговицами; его лысая голова сверкала в свете лампы, словно бильярдный шар.

— Прошу простить меня, старика, — произнес хозяин, — что не встаю к гостям; годы уже не те.

Голос у него был дребезжащий, но властный; видно было, что его обладатель привык командовать.

— Вот, ваше сиятельство, тот молодой человек, о котором я вам рассказывал, — произнес Мосолов. — Несмотря на молодость, весьма сообразителен, образован, исполнителен. К тому же правильного образа мыслей. Уже успел оказать важные услуги нашему общему делу. Так что рекомендую: Дружинин Игорь Сергеевич.

— Ну, а нашего друга и покровителя я называть не стану, уж не обессудьте, — продолжил он, обращаясь уже к инженеру. — Он слишком значительное лицо, и необходимо соблюдать известную осторожность. Можно обращаться к нему «ваше сиятельство», поскольку он принадлежит к древнему и весьма славному княжескому роду.

— Очень рад, Игорь Сергеич, очень рад, — произнес хозяин, протягивая гостю руку. Причем держал он ее так, словно ждал, будто гость ее поцелует. Однако Дружинин сделал вид, что не понял намека, и просто пожал протянутую ладонь, изобразив при этом глубокое почтение.

— Садитесь, господа, — предложил хозяин, и гости уселись в удобные кресла с высокими спинками.

Слуга — уже другой, но тоже молодой и хорошо сложенный — внес поднос с бутылкой и тремя пузатыми рюмками.

— Вот, господа, могу предложить вам мою мадеру, — произнес князь своим дребезжащим голосом. — Хочу обратить ваше внимание, что это не простая мадера; вы такой не купите ни в одном магазине. Это та самая мадера урожая 1883 года, что пьет по утрам наш государь. Это его многолетняя привычка; более он ничего за завтраком не употребляет. В знак особой милости к моей скромной персоне государь пожаловал мне несколько бутылок из своих погребов в Ореанде. Прошу!

Слуга наполнил рюмки, и трое собравшихся подняли их.

— За здоровье нашего государя! — провозгласил хозяин. — За здоровье государя и крепость трона!

Дружинин пригубил драгоценный напиток. Мадера действительно была неплохая, но ничего такого особенного инженер в ней не заметил.

— Ну, теперь пришло время деловой беседы, — сказал хозяин, делая знак лакею; тот исчез из кабинета. — Как мне сообщил Александр Александрович, вы, милостивый государь, ездили в Неаполь, в гнездо наших карбонариев. Ранее Неаполь был рассадником итальянских карбонариев, а теперь его наши сиволапые облюбовали, хе-хе…

Хозяин рассмеялся собственной шутке, и гости дружно улыбнулись вслед за ним.

— Ну, и как вам показался знаменитый сочинитель Пешков, пожелавший назваться Горьким? — спросил его сиятельство. — Разглядели ли вы вокруг его чела ауру литературного дарования? Я ведь, знаете, тоже пишу; двенадцать романов уже вышло, и весьма большим успехом пользуются, очень большим. Так что мне интересно.

— Я прожил на вилле с Алексеем Максимовичем недолго, и могу поделиться лишь самыми поверхностными впечатлениями, — начал Дружинин.

Он понял, что хозяин, будучи сам сочинителем, очень ревниво относится к мировому успеху Максима Горького, и хотел бы всячески этот успех принизить. Однако, хотя сам Дружинин не относился к поклонникам горьковского таланта, участвовать в насмешках над писателем ему не хотелось, даже в интересах дела. Он решил держаться фактов.

— Сам Горький, по моим наблюдениям, — великий труженик, — рассказывал Дружинин. — Работает по восемь, по десять часов в день. Без работы начинает тосковать, у него настроение портится, даже аппетит теряет. Очень много читает, имеет большое уважение к книге. А вот его окружение составляет полную противоположность хозяину виллы. Там собрались исключительные бездельники, и все друг против дружки интригуют. Жена интригует против секретаря, тот против сына писателя, художник против музыканта…

— Очень ценное наблюдение! — воскликнул его сиятельство. — Если среди этих так называемых людей из народа и попадется случайно один талантливый человек, то его тут же окружает свора бездельников. Море грязи окружает! Потому все попытки создать так называемую пролетарскую культуру обречены на провал. Вот вы, сударь, старались быть предельно честным, предельно доброжелательным к объекту вашего наблюдения; очень редкое и ценное качество, кстати. И все равно отметили царящий там хаос. Вот он, результат пагубных мер покойного государя Александра Николаевича! Результат так называемых великих реформ его царствования! Возникла целая армия ничтожных людишек, возомнивших себя гражданами. И, что прискорбно, среди людей нашего круга, среди столбовых дворян, появились те, кто потакает подобным стремлениям. Я имею в виду прежде всего покойного господина Столыпина. Еще один реформатор выискался! Я уже говорил Александру Александровичу и государю об этом писал — всем этим так называемым реформам надо положить конец! Поставить жирную точку! Я об этом и в своей газете писал. Русский народ не может жить без зависимости от власть имущих. Без розог, если хотите! Телесные наказания простому народу необходимы, как соль! Вы со мной согласны?