Андрей Гончаров – Бунтарь ее величества (страница 19)

По дороге он еще дважды встречал людей – и оба раза так же благополучно прятался. Наконец он достиг дверей кабинета. Приложив ухо к дверной щели, лазутчик услышал доносившиеся оттуда звуки нескольких голосов. Он осторожно нажал на ручку, и дверь приоткрылась. Заглянув через щель в зал, определил, что люди в кабинете сидят прямо напротив двери и проскользнуть внутрь незаметно невозможно. А разобрать, о чем именно говорят, не удавалось. Тогда он оглядел коридор – не идет ли кто – и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как из кабинета донесся звон оконного стекла, в которое ударил пущенный из парка чьей-то рукой камень. Люди в кабинете вскочили и подошли к окну. Этого лазутчику и надо было: он тут же бесшумно скользнул внутрь и притаился за книжным шкафом. Между тем люди в кабинете, выглянув наружу и никого не заметив, дружно пожали плечами и вернулись в свои кресла.

– Наверное, это мальчишки, дворовые дети, – сказал хозяин кабинета. – Просто шалость, хотя и предерзкая. Надо будет сказать управляющему, чтобы провел дознание и выяснил, кто этот шалун.

– Ладно, оставьте это, ваше высочество, – заметил сидевший рядом с Павлом гость. Это был дипломат Никита Панин. – У нас есть предметы важнее, чем треснувшее стекло.

– Да, Никита Иваныч прав, – согласился еще один участник беседы, статс-секретарь Безбородко. – Решение надо принять сегодня, завтра может быть уже поздно.

– Вашему высочеству надо решиться, – заговорил четвертый участник беседы. Его лицо выступило из тени, и лазутчик, притаившийся за шкафом, наконец узнал его. Это был брат Никиты, генерал-аншеф Петр Иванович Панин. – Да, решиться! Будете ли вы столь же смелы, как ваша мать, осмелитесь ли выступить во главе преданных войск, чтобы вернуть власть, принадлежащую вам по праву, – или так и будете прозябать в забвении?

– Решиться, вы говорите?! – в раздражении воскликнул Павел. Не в силах сидеть на месте, он вскочил и забегал по кабинету. – Поставить все на карту? Рисковать жизнью, чтобы, в случае неудачи, гнусный выскочка Потемкин удавил меня в темнице, как Алексей Орлов удавил моего отца? Или чтобы меня закололи штыками, как несчастного Ивана Антоновича? Этого вы хотите?

– Вы же знаете, ваше высочество, что мы хотим другого, – ответил Петр Панин. Было заметно, что среди троих гостей цесаревича он самый главный. – Мы хотим, чтобы вы заняли место на троне, принадлежащее вам по закону.

– Место, говоришь? Выступить во главе преданных войск? А много ли их, этих преданных?

– Вашей матери, чтобы совершить переворот, много и не потребовалось, – заметил Никита Панин, – хватило одного Преображенского полка.

– Я знаю, можешь не напоминать. Ну, а у вас есть этот полк?

Заговорщики переглянулись.

– Ну, целого полка нет, – после некоторой паузы признался Петр Панин. – Твердо можно ручаться за одну роту «преображенцев» и одну роту «семеновцев» да еще за одну армейскую роту. Кроме того, на стороне вашего высочества имеется целая армия…

– Ну да, конечно! – саркастическим тоном произнес цесаревич. – Его казацкое величество! Армия, которую гонит Михельсон и скоро совсем добьет Суворов! Армия, которая уничтожает дворян и вообще всех людей ученых и благородных! Вы хотите, чтобы мое имя смешали с грязью и кровью?

– Дорога к власти часто лежит через кровь, – заметил на это генерал-аншеф. – Мой брат учил вас событиям историческим, и вы ту истину могли достоверно узнать. Через кровь, а иногда и через грязь.

– Ваше высочество, нам пора от рассуждений перейти к решению, – поддержал Панина Безбородко. – Пока наш замысел не раскрыт и пока восставшие казаки отвлекают войска на восточные рубежи, нам надо воспользоваться моментом. Сейчас или никогда!

– Да, вам надо принять решение, – сказал Никита Панин. – Я тут взял на себя смелость подготовить манифест по случаю вашего вступления на трон. Вот он. Может быть, ваше высочество соизволит посмотреть? – И он протянул Павлу свернутый лист.

Цесаревич развернул его, стал читать. В нескольких местах губы его искривились в усмешке, но он ничего не сказал. Дочитав, Павел вернул манифест дипломату. Помолчал немного, потом медленно произнес:

– Обоснование моих прав на престол изложено хорошо, хотя, мне кажется, можно было сказать и подробней. А вот о моих намерениях ничего не сказано. И ничего не говорится о судьбе моей матери. Как вы с ней намерены поступить?

Заговорщики еще раз переглянулись, и Петр Панин взял на себя смелость ответить:

– Я полагаю, что ваше высочество отличается от императрицы тем, что имеет благородное сердце. Мы не намерены проявлять излишней жестокости. Довольно того, что ваша мать, после удаления ее от престола, будет помещена в одном из городов в глубине России.

– Скажем, в Коломне или Ярославле… – добавил его брат.

– Да, и там она будет пребывать, пока не согласится подписать манифест о полном своем отказе от всяких притязаний на русский престол, – сказал Безбородко. – После чего сможет выехать в родную ей Померанию.

– Что же касается до ваших намерений, до планов действий вас как императора, то это можете один лишь вы изложить, – снова заговорил Никита Панин. – Я не дерзал брать на себя эту важную миссию. Мой манифест – всего лишь план, набросок. Сейчас мы можем дополнить его, придать ему завершенность. Итак, о каких своих мерах как императора вы хотите объявить при вступлении на престол?

Павел пристально посмотрел на своего бывшего воспитателя, на остальных заговорщиков. Потом выпрямился, лицо его приняло торжественное выражение, и он произнес:

– Первое, о чем надобно объявить моим возлюбленным подданным, – я прекращаю раздачу государевых земель и богатств хищникам и бездельникам, что ныне толпятся у трона. А земли, отданные ранее, желаю вернуть! Далее, я сообщу, что строго накажу казнокрадов и мздоимцев, коих развелось ныне видимо-невидимо. На каторгу их, на эшафот, под кнут! Да, и вот о кнуте. Мать моя в своей «Жалованной грамоте» освободила дворян от телесных наказаний. В той мере я вижу умаление моих прав самодержца и поощрение бунтарских настроений. Это она небось у своих французских корреспондентов набралась, у Дидро с Вольтером. Этак скоро они и о парламенте заговорят! Не бывать сему! Все подданные должны быть равны перед государем. Ну, и об укреплении армии надо сказать, а еще об ослаблении чужеземного влияния. Известно же, что моя мать немало денег от английских послов получила. Послы менялись, а выплаты так и производились. И за те выплаты британцы имели и имеют полное подчинение им русской политики. С этим будет покончено! Вот главное, о чем надо сказать, остальное потом, в ходе царствования приложится.

– Так, значит, ваше высочество решились? – с надеждой в голосе спросил Никита Панин. – Вы подпишете манифест? Можно назначать дату выступления?

– Да, я решился! – заявил Павел, глаза его сверкнули. – Как говорят в народе, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Назначайте дату!

– Тогда назначим выступление на послезавтра, 20 июля, – сказал Петр Панин. – Поздравляю вас, господа! Се есть решительный миг, который многое изменит в судьбе нашего Отечества. Сейчас расходимся, чтобы немедля приступить к делу.

– Нет, постойте! – неожиданно раздался в кабинете чей-то голос.

Заговорщики огляделись – кроме них, в комнате никого не было. Не послышалось ли им это требование? Но тут снова прозвучал тот же властный голос:

– Отмените свое решение! Оно пагубно для России!

И вслед за этим от книжного шкафа отделилась черная фигура – черная совершенно, словно сгусток тьмы. Она приблизилась и встала в нескольких шагах от заговорщиков. Все трое гостей цесаревича были людьми бывалыми, участвовали в сражениях, но даже у них волосы на головах зашевелились при виде этого, как им казалось, исчадия ада. А уж цесаревич, будучи человеком еще молодым и к тому же впечатлительным, смертельно побледнел и готов был упасть без чувств.

Генерал-аншеф Петр Панин более других сохранил в себе мужества. Он твердо глянул в прорези маски, сквозь которые на него глядели глаза пришельца, и произнес:

– Кто ты есть: дух тьмы или человек? Назовись! Но знай, что даже есть ты исчадие адское, мы тебя не боимся!

– Боитесь, да еще как боитесь! – ответил пришелец. – Я же вижу. Отвечу так: я – человек. И я – русский. Потому требую, чтобы отменили свое решение о мятеже.

– Почему же мы должны его отменить? – спросил Никита Панин.

– Потому что ничего, кроме вреда, оно стране не принесет, – объяснил ночной гость. – Крови прольете немало, смуту затеять сможете – а более ничего. Нет у вас сил, чтобы сделать Павла императором. Армия вас не поддержит. Для России ваш замысел вреден, а потому оставьте его.

– Ну нет! – вскричал Петр Панин, вскочив с кресла и вынимая шпагу. – Мы не отступим от своего намерения – слишком оно нам дорого. Сколько сил потрачено! А с тобой мы разделаемся. Раз ты человек, значит, с тобой можно сражаться. Сражайся, если можешь! – И он шагнул вперед, нацелив шпагу в грудь ночного гостя.

Но тут от окна раздался новый голос, более низкий:

– Убери, граф, шпажонку, а то хуже будет!

Все обернулись к окну. Оказалось, что оно открыто настежь, а в кабинете присутствуют еще два незваных гостя. Один был невысокого роста, одет в кучерскую ливрею, а в руках, как и подобает кучеру, держал длинный кнут, которым угрожающе помахивал. Его спутник – белокурый юноша – был вооружен гораздо лучше и имел в руках два пистолета.