Андрей Глущук – Маньяк в городе (страница 2)

“История повторяется дважды: первый раз – как трагедия, второй, почему-то, как крупная неприятность. Хотя я бы предпочел в качестве повтора фарс”. – На сей раз, он уже не пытался насиловать язык. Эта фраза осталась не озвученной. Не озвученной, но справедливой. Год назад Кириллов уже пережил нечто подобное. Точно так же припозднился с работы домой. Почти на этом же месте потерял сознание, получив удар ломом по голове. Правда, тогда не было так холодно. Стоял сентябрь. Разгар бабьего лета. Нежное тепло ощущалось даже ночью. В тот раз без сознания пролежал всего несколько минут. Сам дополз до поселка. На его счастье сосед допоздна завозился в гараже со своим старым “Запорожцем”. Он заметил чуть живого Диму, затащил к себе в дом, вызвал “скорую”. Врачи прибыли быстро. Кириллову повезло: осень пощадила улицы Поселка. Даже самый маленький дождик прорезал глинозем поселковых дорог непроходимыми бороздами колеи. На счет удачи, если в такой ситуации об удаче могла идти речь, стоило отнести и то, что нашелся сумасшедший врач, рискнувший поехать в Поселок среди ночи.

Потом была неделя в реанимации, две недели в терапии, месяц дома на больничном.

Светка, бывшая одноклассница, а ныне главный хирург городской больницы, задумчиво оглядев очнувшегося после операции Димку, сказала: “В рубашке родился. С такими травмами не выживают”.

Дима выжили и даже без особых последствий. Через два месяца вернулся в свой механический цех к токарному станку. Единственным значительным последствием травмы, стал полный отказ от спиртного. По двум причинам. Лом нашел его голову в день получки. Был Дима “навеселе”. Не то, чтобы пьяный, но бутылочку “белой” на четверых “уговорили”. Возможно, будь он трезвым, лом в руках тех шальных пацанов, что поджидали его в кустах, не достал бы Димин череп.

И второе, Светка, провожая его из больницы, напутствовала: “Не вздумай пить. Голова у тебя сейчас слабая: что не доделал лом, водка доделает легко. Постарайся не дать ей шанса”. Дима не стал спорить. С тех пор в рот не брал даже по праздникам. На дружеских застольях он отшучивался: “Лом – лучшее кодирование от пьянства. Не верите? Проверьте на себе.” Окружающие предпочитали верить на слово.

“ Нужно попытаться вспомнить: что произошло.”– Ивняк сжал тропинку в фантастический, извилистый мрачный туннель. Каждый шаг отдавался болью в голове, но на этот раз череп, кажется, остался цел. Дима осторожно ощупал голову: только ссадина под, слипшимися от крови, волосами.

Земля в низинке между Звонкой и поселком, не просыхала и в жару. Вчерашний утренний дождь “развез” тропинку окончательно. Ватные ноги плохо держали Диму и, тонкий слой, слегка прихваченной холодком грязи, постоянно норовил ускользнуть из-под подошв.

“Падать нельзя. Подняться еще раз я уже не смогу”. – Стараясь отвлечься от проблемы сохранения равновесия, Дима стал восстанавливать события прошедшего дня.

“Так. Вчера варили директору решетки на окна коттеджа. Пол дня не было электричества. Завод в долгах как в шелках. Варить начали поздно. Часа в четыре привезли стальной прут, а через пол часа дали энергию. Ребята были уже бухие. Савченко после четвертой бутылки водки “от бабы Мани” пытался пронести стальной прут сквозь работающий пресс. Я его еле успел вытащить. У бабы Мани замашки старой колдуньи. Причем злой. Нет, чтобы шапками- невидимками торговать, она водку- негляделку разливает.

Работать закончили часов в двенадцать ночи. Точно. Не решетки получились – сказка. Узор художник нарисовал, словно мороз по стеклу прошелся: тонкий, прихотливый. Но и мы не оплошали. Все сделали как надо. Самим приятно было посмотреть на то, во что металл превратился. Из цеха вышли было уже темно.

Директор, как обещал, расплатился со всеми из “своего кармана”. Не обманул. Дал по тридцатке на брата. От щедрот своих. Двадцать решеток для него обошлись в сто двадцать рублей. Как говорил один бровастый коммунистический лидер: “Экономика должна быть экономной!” Закажи он эти решетки на сторону, каждая обошлась бы в десять раз дороже.

Мужики сразу слетали до бабы Мани и остались ночевать в цехе. Я пошел домой. Хотел еще в ночном киоске купить дочке шоколадку. Купил.” – Дима остановился и, стараясь не потерять равновесия стал ощупывать карманы. Ни денег, ни шоколадки не было: “Конечно, все лежало в куртке”.

“У проходной меня поймала Рита”. – При мысли о Рите Завьяловой Дима поморщился. Эту навязчивую и самоуверенную девицу он сильно недолюбливал. Рита работала табельщицей, считалась первой красоткой округи и вела себя так, будто все мужчины ее личная собственность и вечные должники. С ее внешними данными не табельщицей работать, а мыло рекламировать. Пару раз Риту брали секретаршей в коммерческие фирмы. Но на секретарской работе Завьялова не приживалась. Секретарю кроме тела, требовались еще и мозги. А с этим компонентом и Риты было напряженно.

На Диму она положила глаз давно. Не потому, что он выглядел как Ален Делон, или был богат как Ротшильд. Нет. Просто на фоне “отвязанных” заводских алкашей он выглядел интеллигентной белой вороной. Кроме того, Дима не обращал на красотку ровным счетом никакого внимания. Это сильно задевало самолюбие табельщицы. Собственно, все, что требовалось от Димы: переспать с Завьяловой пару раз. Переспать и обнародовать это событие. То есть публично признать: устоять перед чарами Риты не может никто. Дима, же наивно полагал, что интимные отношения потому и называются интимными, что о них должны знать только непосредственные участники событий. И строить, эти самые отношения, следует на чем-то более значительном, чем удовлетворение амбиций. Кроме того, рисковать семьей Кириллову не стал бы даже ради Синди Кроуфорт, а не то, что Риты Завьяловой.

Конечно, можно было и иначе разрешить конфликт: просто послать нахальную дамочку на три буквы. Но Кириллов считал для себя недопустимым подобное обращение с женщинами. Даже с такими, как Рита. Всякий раз, когда Завьялова разыгрывала из себя неотразимую искусительницу, Дима упорно отмалчивался, неопределенно улыбался, старался найти повод быстрее избавиться от нее и этим еще больше разжигал темпераментную красотку. Кириллов понимал, что ведет себя неправильно, что только усугубляет ситуацию. Однако прибегнуть к “хирургическим” методам решения проблемы не мог.

Вот и в этот раз упорная табельщица уговорила проводить ее до дома. Мол: поздно, одна боюсь, а тебе два квартала – не крюк. Идти не хотелось, но отказать в просьбе он не мог. Действительно было поздно. Нежелание женщины казаться на ночной улице без защиты, выглядело вполне естественно. Понятно, что никто не заставлял табельщицу сидеть на заводе до глубокой ночи. Безвыходная ситуация носила искусственный характер и преследовала совершенно определенную цель: не оставить Диме ни одного шанса для отказа

“Проводил. У подъезда Завьялова стала жалеть: какой я неухоженный и замерзший. Предложила зайти погреться, выпить чаю. Я отнекивался. Таня наверняка беспокоилась: должен был вернуться в пять вечера, а уже первый час ночи. Завьялова устроила сцену. Страшно обиделась. Сказа, что-то про импотенцию, что все мужики свиньи и хотят одного. А я хоть и свинья, но не мужик, потому ничего не хочу. Я пожелал ей спокойной ночи. Пол квартала обратной дороги еще помню. Потом щелчок и все. Пропасть. Ни слова, ни мысли, ни намека. Кто, где и как раздел меня, бедного, даже предположить не могу. Когда год назад обобрали пьяного, хотя бы было ясно, за что Бог наказал. А сейчас-то чем провинился? Да, веселая жизнь пошла: раз в год бьет и всё по голове. ” – Подытожил Дима.

Бесконечный коридор в ивняке внезапно оборвался, наткнувшись на штакетник соседского забора. Дима ухватился за плашки. Не струганное дерево встретило ладони шершавой прохладой. Тротуарчик вдоль забора, отсыпанный шлаком вперемешку с мелкими щепками, позволил идти уверенней. Ноги больше не скользили. До зеленой калитки с большим почтовым ящиком оставалось метров пятьдесят.

“Все, дома”. Он посмотрел на небо. На востоке звезды уже растворялись в сером молоке рассвета. Кое-где над поселком закрутились первые дымки. Хозяйки растапливали печи. Дима толкнул калитку, она подалась легко и, без скрипа распахнулась настежь. Все правильно: Таня в выходные заставила смазать петли. Уж больно визгливо отзывалась калитка на всякую попытку побеспокоить “ее величество”. Дима полгода, как мог, отбивался, но Таня вела планомерную осаду и одержала-таки победу. Калитка лишилась голоса. А зря. В конечном счете, шумная дверь – не что иное, как надежная и дешевая охранная сигнализация.

В окне горел свет. Таня не спала. Ждала мужа.

“А ведь ей сегодня на работу”. -Пожалел жену Дима. Пошатываясь, он подошел к крыльцу. Подняться на ступеньку сразу не получилось. Не хватило сил. Дима обнял перила крылечка и повис на них. Организм требовал отдыха.

В тусклом свете лампочки – “сороковки”, висевшей над дверями, грязные исцарапанные руки, судорожно вцепившиеся в перила, показались Диме чужими. “ Если и физиономия столь же живописна, то я выгляжу весьма впечатляюще. Хоть сейчас на танцы. Куда-нибудь в дебри Амазонки или к папуасам. На шамана, я, пожалуй, не потяну, а вот на роль жертвенного бизона, или что там у них едят, вполне сойду. Только танцор из меня никудышный. Буду символизировать нечто медленное и беззащитное. Например, дохлого бегемота. Это мне вполне по силам”.