Андрей Георгиев – Любовь на переломе (страница 3)

Надо было выбираться – любой ценой.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз: газон с цветами и травой манил своей мягкостью, но второй этаж – это не шутка. Прыгнуть? Нет, ноги переломаешь – это точно.

Он повернул голову налево – и вдруг замер. Эврика! Бетонный козырёк над подъездом – всего в метре сбоку от окна. Сверху – не больше полутора метров. Один толчок – и он на козырьке. А слезть с него по берёзе, растущей рядом, – дело техники.

Дрожащими руками он засунул паспорт во внутренний карман пиджака, взобрался на подоконник. Расстояние казалось небольшим, почти преодолимым. Он оттолкнулся ногой, целясь в козырёк, – но его подвёл летний туфель с гладкой подошвой. Нога скользнула по подоконнику, он не удержался, и в следующее мгновение уже летел вниз, совершив нелепое сальто в воздухе.

Удар.

Он рухнул на асфальт всего в двадцати сантиметрах от газона – прямо на правую ногу. Боль была такой чудовищной, что на мгновение мир почернел. Казалось, по ноге ударили кувалдой – раз, другой, третий. Он потерял сознание на несколько минут, а когда очнулся, перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги, а в ушах стоял пронзительный звон…

Сын. Боже всемогущий! Как воспримет этот унизительный афронт его гордый, ранимый, пятнадцатилетний сын? Школа – в ста метрах от дома. Жестокий муравейник подростковой иерархии уже к утру будет гудеть слухами. Они, эти зумеры с ледяными сердцами, будут ржать над «престарелым Казановой», «спотыкающимся Дон Жуаном», придумают ему обидную кличку на своем птичьем сленге. А Сергей – мальчик жесткий, с кулаками и принципами. Обид не прощает. Страшная мысль пронзила Антона: как бы он, защищая призрачную честь отца-идиота, кого-нибудь не покалечил.

А жена… Женя. Женечка. Женёк. Подруга, прошедшая с ним путь от школьной скамьи. Как она вынесет этот публичный скандал? Как перенесет соболезнующие улыбочки подруг, их сочувствие, приправленное едва уловимым, сладким шипением злорадства? С подругами она справится, она сильная. Но сестра… Сестренка Виолетта. Лета. Вся их жизнь, с самого детства, была титаническим, изматывающим соперничеством. Антон сравнивал это с вечным футбольным матчем – без перерывов на тайм-аут, без финального свистка, где каждая деталь быта становилась голом или штангой.

Виолетта год назад вырвалась вперед с разгромным счетом: ее муж дослужился до генерала. Она – генеральша, grande dame, хозяйка поместья за городом. Кремлевские приемы, медийные друзья, VIP-курорты с белоснежным песочком. Но ее генерал – солдафон, грубиян и бабник. Он регулярно забивал голы в ее ворота скандалами и унижениями, а Лета ему – хладнокровно и болезненно – мстила. Их брак был полем боя, где затишье лишь предвещало новую бурю.

«Мы с Петей на Бали скучали, – вздыхала Лета, блестя новым бриллиантом на пальце. – Вся эта красота, этот комфорт… Тоска! Хочется дикости, приключений на разжиревшую от безделья задницу!».

«А мы с Антошей в Сосново отдыхали! – парировала Женя, и в ее глазах зажигались теплые искорки. – Боже, какой там воздух! Сосновый, густой! Мы с Тошей каждый день на озеро ходили. Я на его спине, как русалка, плавала!».

После особенно жутких ссор Лета приходила к ним, с синяками в душе и иногда – под глазами, с горящим взглядом мстительницы. И Женя, укутывая ее в плед, с тихой победой говорила: «А мой Антоша на меня руку никогда не поднимал. Он джентльмен. Легкий, светский человек». Она уверенно вела в счете в этом бесконечном матче.

А теперь… Господи, а теперь!

В воспалённом воображении Антона возникла картина: гигантский, заполненный до отказа стадион. Разноцветные флаги, гул трибун, рев толпы, клубы дыма от фальшфейеров. Финальный матч сезона. Последние секунды. Ничья! И вот он, капитан команды, Антон Шаваров, в ослепительных лучах прожекторов, совершает немыслимое, невозможное – мощным, изящным ударом забивает гол… в собственные ворота! Гробовая тишина на секунду, вздох мировой несправедливости, а затем – сокрушительная лавина свиста, космического негодования, гула абсолютной ненависти. Гол! В свои ворота! Позор на века! На огромном мониторе стадиона лицо жены, как у обиженного ребёнка, со слезой, стекающей по щеке. Занавес.

Глава 4

Дверь с мягким стуком отворилась, впуская в стерильную больничную тишину жену с дочерью. Обе, как две странные снежные птицы в этом царстве зеленых стен, – в длинных, чуть помятых белых халатах поверх уличной одежды. В руках у жены, безвольно оттягивая ее тонкую кисть, болталась тяжелая, внушительная сумка-холодильник. Лицо у нее было будничное, спокойное, точно разглаженное утюгом, – будто и впрямь ничего из ряда вон не произошло, будто она просто зашла с прогулки.

– Привет, Антоша? – защебетала она скороговоркой, слова выпорхнули из ее губ и запрыгали, как воробьи с ветки на ветку. – Как ты? Очень больно? Как спал? Надеюсь, ничего не ел? Я тебе принесла еды на сутки. Здесь твои любимые котлетки, рис, салатики, фрукты, бездрожжевой хлеб. Ни в коем случае не ешь больничное. Не забывай о своем желчном.

Антон не ответил на приветствие. Лишь хмуро, едва заметно кивнул, вперившись взглядом в потолок. Он знал эту сладковато-липкую манеру жены – виноватая, суетливая забота, всегда следующая за вспышкой слепой агрессии. Этот ритуал примирения был ему до тошноты знаком.

Женя была по натуре добрая, доверчивая, кристально порядочная женщина. Но в ней дремала гроза. Она вспыхивала, как спичка, едва почуяв несправедливость, ложь или попытку ее унизить. И тогда на несколько мгновений эта хрупкая женщина превращалась в яростного и беспощадного тасманийского дьявола, готового разорвать обидчика в клочья. Ее небольшой кулачок, сжимаясь от злости, становился твердым и болезненным булыжником. Но ярость ее была краткой, как летняя гроза над полем – шумная, ослепительная и быстротечная. Стихала она так же внезапно, на смену приходила тяжелая, удушающая туча раскаяния. Она чувствовала себя виноватой всегда, даже когда была тысячу раз права, и тут же начинала судорожно искать пути к примирению.

Он был уверен, что сейчас она считает себя виноватой за то, что буквально заперла его дома, как матерого преступника, без суда и следствия. Чувствовала, что переборщила.

А вот и Дочка! Его первоклассница, его принцесса. Она застыла у порога в этом нелепо большом халате, накинутом поверх синего, отглаженного платьица с кружевным воротничком. Материнские бездонные голубые глаза и его собственные, угольные, непослушные волосы. Она не бросилась к нему с криком «Папа!» и привычными обнимашками, а стояла, прислонившись к косяку, и всем своим маленьким, чутким сердечком ощущала: неладно что-то в Датском королевстве. Ее папа, этот гигантский, надежный король с пышными, как у моржа, усами, явно натворил что-то ужасное, раз низвергнут с трона и заточен на этой узкой, скрипучей койке.

– Леночка, иди обними папу, – мягко подтолкнула ее жена. – Он будет хорошим.

Девочка будто сорвалась с пружины – бросилась к кровати и впилась в него, маленький теплый комочек, пахнущий молоком, шоколадной печенькой и детством. Антон прижал ее к себе, ощутил под щекой шелк ее волос, и сердце, сжатое в ледяной тисках, на мгновение дрогнуло и застучало веселее, по-прежнему.

– Папа будет очень хорошим, милым и добродетельным дней тридцать, это гарантия! – начала заводиться Женя, и в ее голосе вновь зазвенел знакомый металл. Вспомнилась вся накипевшая боль. – Трудно что-нибудь выкинуть, лежа без движения, на больничной койке!

– Он на работу не сможет ходить, да? – спросила дочка, уткнувшись носом в отцовскую рубашку и придя к гениальному выводу самостоятельно.

– Да, и на вторую работу – тоже, – сухо отрезала мать.

– А что у папы две работы? – глаза Лены округлились от изумления.

– Да, Леночка! Папа не щадит себя, – голос Жени дрогнул. – Иди, погуляй в коридоре, там на столике журналы с картинками. Нам с папой нужно поговорить.

Девочка послушно скользнула с кровати и вышла, шурша огромными полами халата. Дверь прикрылась с тихим щелчком.

– Женя, – его голос прозвучал приглушенно, словно доносился из-под толщи воды. Он откинулся на подушки, веки тяжело сомкнулись, но под ними все еще метались тени вчерашней сцены. В висках забился тупой, неумолимый молоток. – Что это… что это вообще было вчера? – фраза вышла не вопросом, а стоном. Он с усилием приоткрыл глаза, и его взгляд, затуманенный лекарствами и усталостью, упал на нее. – Что за детский сад? Неужели ты всерьез думаешь, что можно что-то остановить такими… жестами отчаяния?

– Подлец, ты Шаваров!

Слово вырвалось у нее не криком, а ледяным шепотом, который обжег тишину палаты сильнее любого вопля. Она называла его «Шаваров» только так – отчеканивая каждый слог, превращая фамилию в обвинительный приговор, когда считала его виноватым. Слово повисло между ними, острое и неотвратимое, как лезвие.

– Ты подлец, Шаваров, – повторила она, и ее голос, обычно такой ровный и уверенный, дал трещину. – У твоих детей… – она сделала спазматический глоток воздуха, – …безответственный, развратный отец!

Слезы, предательски выступившие, она смахивала тыльной стороной ладони с яростной, почти неистовой резкостью, будто сражалась не с горем, а с роем ядовитых насекомых. Ее взгляд упал на зеленую стену, на бесстрастный монитор, и она горько, с обреченностью, качнула головой.