Андрей Геласимов – Рахиль (страница 12)
Я вдруг разозлился на нее и сразу почувствовал себя лучше. Слабость почти прошла.
– Безмозглая дура!
– Так нельзя обзываться.
– Тупая, глупая дура!
– Я сейчас уйду и брошу вас прямо здесь. Останетесь тут сидеть, и никто вас до дома не доведет!
Я посмотрел вокруг и понял, что сижу на асфальте. И на голову мне падает крупный снег.
– Поднимайтесь. А то сейчас выйдут из магазина и начнут спрашивать. Руку давайте.
Я уцепился за ее ладонь, и она, как рыбак свою добычу, вытащила меня на поверхность. Еще один ловец человеков. Вокруг все плыло и кружилось. Хотя, возможно, это был просто снег.
– Сильная, – сказал я.
– Я в детстве на карате ходила.
– У тебя детство еще не закончилось…
– Чемпион Московской области в технике ката.
– Лучше бы ты продолжала ходить на свое карате.
Дина обошла меня, как припорошенную снегом тумбу, и попыталась отряхнуть пальто сзади.
– Одной рукой плохо получается, – пожаловалась она. – А двумя не могу. Банки вывалятся.
– Тогда пошли, – сказал я и сильно качнулся, едва не опустившись снова на тротуар.
Асфальт под ногами ходил крепкой морской волной.
– Я же не для себя, – протянула Дина каким-то чужим голосом. – Мне надо Володьку кормить. И маленькому в животе нужны витамины. Зарплату не дают восемь месяцев, я уж не говорю про стипендию. А декретные мы проели.
– Надо было у меня попросить… – мой голос тоже перестал быть знакомым.
– У вас у самого холодильник пустой. Я вам позавчера колбаску приносила.
– Тоже ворованная?
– А где мне деньги взять на такую? В вакуумной упаковке. В магазинах совсем недавно появилась. Бельгийская и французская. Да и на обычную у меня денег тоже нет. К тому же я ее не люблю. Она с жиром. Противная.
– А если поймают?
– Они на беременных не смотрят. Я давно заметила. Еще когда на пятом месяце была. Как только живот появился, сразу перестали смотреть. Так что нормально… Ну? Пойдемте домой? – она заглянула мне в лицо. – Говорила же, не надо было идти.
Рядом с нами остановился прохожий. Володькин ровесник или чуть постарше.
– Вам помочь?
На его месте я бы тоже без конца останавливался и предлагал помощь. Хитрость ведь не в том, что действительно сострадаешь сирым и убогим. Все дело в чувстве превосходства.
Ходил бы и навязывался всем подряд. Потом весь вечер отличное настроение.
– Нам ничего не нужно, спасибо. Оставьте нас в покое.
У него от моих слов лицо перестало быть симпатичным. Нестрашно – в его возрасте можно быть и с таким лицом. Одно компенсирует другое. Несимпатичное лицо – зато симпатичный возраст. Во всем важен баланс. Иногда везет как сейчас, и баланс восстанавливаешь ты, а не кто-то другой. Тоже вполне приятный момент. Можно сказать – миссия погибающего злыдня. Ибо в мире должно царить равновесие.
– Вы белый совсем, как простыня, – сказала Дина, когда мы вошли в квартиру.
Вернее, ввалились. Чуть не уронили этажерку в прихожей.
– И пот бежит по вискам.
– Ты что, звуковой медицинский журнал? – выдавил я, опускаясь на тумбочку для обуви. – Озвучиваешь симптомы?
– Это сердце, – уверенно сказала она. – Я проходила по медицине.
– Что получила на экзамене?
– Еще не сдавали. Сессия через два месяца.
– Вот и не болтай. Сдашь – тогда будешь ставить диагнозы.
После валидола стало полегче. Люблю его вкус. Раньше, помнится, были конфеты «Холодок». Питался ими, когда заканчивал диссертацию о Фицджеральде. Перед защитой пришлось переписывать всю вторую главу. Аспирантские деньги на еду кончились. А так – дешево и сердито. Иногда, правда, тошнило.
– Любовь Соломоновна права – не надо было вам уходить от Веры Андреевны, – сказала Дина, усаживаясь в кресло напротив моего дивана.
– Ты опять начинаешь. Я же просил…
– Нет, не опять. Это совсем другое. С вашим сердцем Вера Андреевна самое то. Она умеет ухаживать. Поэтому Любовь Соломоновна на вас так сердится. Ей просто вас жалко. Был ведь уже один инфаркт.
– Мне самому себя жалко.
– И Володька бы тогда не злился на вас…
– Да, наверное, не злился бы.
– Ему просто обидно за мать.
Я повернул голову, чтобы посмотреть на нее.
– Это он сам ее так называет?
– Как? – она непонимающе смотрела на меня.
– Мать.
– Нет, – она даже слегка засмеялась. – Он говорит «мама». Это я так сказала, чтобы было быстрей.
Я полежал и подумал – быстрее ли говорить «мать», чем «мама». У меня получилось, что не быстрей. Количество слогов не имеет значения. У нежности иная скорость.
– Как она там? – спросил я.
– Грустит.
Я помолчал. Приступ вины трудней переносить в молчании. Каждый из нас должен быть наказан соразмерно.
– Скажи… Наташа тебе звонила?.. Наталья Николаевна?.. – Звонила.
– Передавала что-нибудь для меня?
Она ответила не сразу.
– Мне кажется, вам лучше забыть о ней.
– Слушай, мне уже пятьдесят три года, – сказал я. – Сам как-нибудь разберусь.
– Ну, не знаю… Мне кажется, лучше не надо.
Дина с усилием поднялась из кресла и направилась в коридор.
– Я оставлю вам маслины, – крикнула она оттуда. – Вы какие любите, светленькие или черненькие?
– Забери все.
Она опять заглянула в комнату: