Андрей Фёдоров – Двенадцать обреченных (страница 21)

— Вот я взяла триста баксов, нет, это не те, эти чистые, и еще у меня есть пятьсот тыщ.

— У меня еще двести. Мало на все расходы. Берем еще, все равно… отдавать! И еще я возьму вот этот микромагнитофон. И телефон.

Перед тем, как уйти, я все-таки заглянул в зловещую спальню. Круглое «цилиндрическое» туловище Скокова было при утреннем свете вполне узнаваемо. Его мелкочертное, квадратное лицо исчезло совсем. Кроме одного глаза… Я еще раз проверил карманы. Удостоверение и паспорт оставил Скокову. Набрал еще двести баксов и какой-то конверт. В сейфе, в верхнем, мало пострадавшем, прикрытом отдельной дверцей отделении осталось еще не меньше тысячи, но эти я не стал трогать. Мне было наплевать, остаются ли на вещах мои отпечатки.

Мы вообще все бросили как есть. Мы, если что, и не будем скрывать, что были здесь. Мне все равно, что и кто подумает. Я снова не хочу спать. Я на охоте!

Даня оказалась уже и на каблучках. Я нацепил черные очки, найденные на полу гостиной. В утренних сумерках я предстал перед Даней с револьвером и в черных очках… Я позвонил по «02».

Без пятнадцати шесть мы покинули квартиру Смуровых, оставив ее ограбленной, незапертой, с безголовым трупом.

Пора было, пора. Дом уже просыпался. На этот раз, я думаю, мы никому не бросались в глаза (не то что вчера вечером), мирно плетясь под руку среди четырнадцатиэтажек и хиреющих дубов.

Вот и жертва.

Водитель «жигуленка» поморгал. Я достал пачку баксов.

— Туда одного бензина на сто тыщ пойдет. И обратно.

— Я даю три лимона.

— Туда-обратно четыреста пятьдесят километров!

— Четыре лимона! (Знал бы ты, чудик, чем рискуешь!)

Но я не собирался столько платить, отдав пока триста баксов в залог.

Мы поехали. У Дани хватало сил болтать с шефом на переднем сиденье, а я попытался заснуть, уронил из кармана конверт, из него — стандартную бумажку с рисунком «телки».

Глава 10

На украденном у Смуровых аппарате я набрал свой номер. В седьмом часу утра. Я не был дома, итого, больше двадцати часов. Трубку взяла супруга.

— Так. Привет. Теперь что скажешь?

— Приеду домой к вечеру, скажем, часов в шесть.

— Ты догадываешься, что тебя милиция ищет? К нам ночью приходили.

— У нас все в порядке?

— У нас — да. Я обязана, кстати, сообщить, откуда ты звонишь.

— С колес. Я ловлю маньяка.

— Как же маньяка зовут? Маша? Марина?

— Просто… телка. Я поз…

Жена бросила трубку.

Ничего, привыкнет. Просто подзабылся прошлогодний случай — ловля «потрошителя».

Мы тем временем, как говорится, выехали из Москвы. Я стал было рассматривать рисунок «телки», что из кармана обезличенного Скокова, и рисунок мне понравился. Правда, все «телки» были одинаковые на этих листках. Я смотрел на рисунок до тех пор, пока не стали сами собой закрываться глаза, словно зловещее парнокопытное меня загипнотизировало.

Проснулся я на траверзе часовни «Крест», обнаружил, что Даня спит, нащупал в карманах оружие, а потом обнаружил в зеркале настороженные глаза шефа. Успокаивающе подмигнул ему…

А вокруг уже заструился Переславль-Залесский, где я когда-то, на практике в местной, единственной, по-моему, больнице вырезал первый в своей жизни аппендикс, где на фабрике кинопленки учил толпу толстых и веселых девиц делать друг дружке искусственное дыхание…

В следующий раз я проснулся в виду Ростова Великого. Даня спала. Я опять проверил карманы, подмигнул шефу, настороженные глазки которого словно навеки застряли в рамке зеркальца. Достал листок с адресом. Наизусть я уже ничего не учил. Голова стала истинно «чугунной».

Вокруг побежали низкие дома, близкие крыши, заборы…

— Это… на… да. На той улице, где магазинчики.

— Направо?

— Да. Небось направо. К озеру, в общем.

Я бывал и в Ростове. И приблизительно представлял себе, где живет Олейчик.

— А теперь налево?

— Точно. Налево.

Между прочим, шеф наш мог запросто нас и придушить спящих и выкинуть. Сейчас такое время, что радуешься хотя бы такому простому проявлению человеколюбия. Не придушил ведь спящих (с баксами), не выкинул, даже по морде не надавал! Живет, живет в народе гуманистическое начало, и конца не видно! Не все еще ударились в маньяки!

— Здесь. Выходим!

Даня не сразу поняла, где мы, мне показалось, что сейчас она начнет спрашивать у прохожих, как пройти к метро. Она покачивалась, щурилась, пыталась смахнуть с лица локоны.

Шефу я за гуманизм выдал деньги сполна.

— Назад-то, ребятки, скоро? Автобус ходил до Москвы. Главное, дело сделал — и тикать.

— А какое дело, шеф?

— Ну… это ты сам знаешь.

— А ты знаешь?

— А ты, мужик, пистолетик-то поглубже засунь, тут ведь тоже патрули ходят.

— Спасибо, — серьезно кивнул я и надел черные очки. Даня стала давиться истерическим смешком. На кого же я похож в черных очках? Даже без пистолета.

— Не, нормальный мужик, — наконец промолвила Даня, но не про меня, про шефа, «жигуленок» которого скрывался за хвостом пыли.

Мы побрели в переулок, поглядывая на бумажку с адресом.

Справа совсем рядом сталью сверкало озеро Неро, утреннее озеро, за семикилометровым зеркалом которого розовыми пятнами гляделись деревни на пологих холмах. Перед нами же оказалась радужная (всех цветов радуги) вывеска «Общество глухих», над вывеской — ряд окон с занавесками, вроде бы второй этаж жилой. В этом доме значился проживающим последний из подозреваемых, Саша Олейчик.

— Он сейчас в Москве, — доверительно сообщил я Дане, — нас ищет. И это будет доказательством номер один. В доме у него мы сейчас все перевернем, но добудем второй номер.

— А что это будет?

— Список. Телки… я не знаю. Откуда я знаю?!

— Ты час хоть спал?

— Да я все три спал!

— А не соображаешь ничего.

— Почему? Что не так?

— Потому что у него часы приема. Вон.

Александр Олейчик принимал с десяти часов

до двенадцати, кроме воскресенья. И не был в отпуске, так как потертая бирка «в отпуске» торчала из запасного кармашка. Выходило, что Олейчик часто был то в отпуске, то на работе. Это тоже… подозрительно.

Около пятнадцати минут десятого. Мы отвалили мощную дверь и стали подниматься по деревянной лестнице. Какое отношение имел изувер Олейчик к «Обществу глухих»? Я обратил внимание, что на стенах вдоль лестницы понавешены разного размера и жанра картины, почти все — маслом, чаще «рашен клюква» — пейзажики с церквями и озером, откровенно бездарные, но грамотные.

Дверь в апартаменты Олейчика оказалась распахнутой. За опрокинутым столом на две трети спрятана была женщина с двустволкой. В открытом окне сияло озеро, шевелились занавески.

— Еще шаг — стреляю! — предупредила женщина.

Видно сразу — умеет стрелять, не Ира Чацкая. И выстрелит.