Андрей Фёдоров – Двенадцать обреченных (страница 15)

— Мыться пошла. И спать, — констатировала невозмутимо Света, — у меня всяких башмаков много. Тут перебывало… и куртку твоего размера подберу, может, не модную, но подберу. В самом деле поедешь сейчас?

— Поеду.

— Смотри. Психолог?

— Психиатр.

— Разве есть разница? По мне — один черт. Хоть психолог, хоть психиатр, а весь день вроде пробегавши, не жравши, как моя покойная бабушка говорила… еще говорила, что, мол, на ловлю ехать — собак кормить. В смысле: не готов ты сегодня к подвигам, это видно. Подумал бы. Я бы поняла, если бы ты своих спасать кого поехал, а ты куда-то вроде к незнакомым, где неизвестно что…

Она поняла, что я не слушаю, и вышла в прихожую, где вскоре послышались характерные звуки от падающих на пол башмаков. Потом зашелестело.

Я налил себе чаю прямо из заварного чайника (весь вылил), похлопал ладонью по браунингу в кармане. Трижды прочитал в Генкиной тетрадке адрес Полубеловой, телефон же ее записал шариковой ручкой на тыле кисти. Я решил не брать с собой никаких вещей. В левом кармане нашлось немного денег. На транспортные расходы.

Пришла Света с курткой и башмаками:

— Выбирай. Но я тебе не советую. Он на «тачке» передвигается, маньяк-то?

— По-всякому. Двоих он сегодня убил сам. Застрелил. А меня и Даню пытался подорвать. С помощью… одного типа. Он ему заплатил, что ли. Вот тот и возит всякие посылки-бутылки.

— Тебе бы, чем рисковать и мучиться, надо бы с ментами связаться, устроить засаду у кого-нибудь из вас. Ну, так: показаться — высунуться и — молчок. Так вы либо этого посыльного, либо его самого… цап-царап!

— Здесь засаду? Он все адреса знает. Главное, милицию сюда уже нельзя после сегодняшнего. Я сам получаюсь в розыске. Мента взорвал. Пока они разберутся, маньяк ляжет опять на дно. А посыльного ликвидирует… эх, знал бы я сам, как лучше!

— Мне-то чудится, что ты, психолог, много на себя берешь. Ты бывал в таких делах?

— Бывал, — сказал я, — даже хуже этого. Далеко, не в Москве, есть человек, который все обо мне знает и мне безусловно поверит. Это потеря времени.

Я уже был одет. Одна пара башмаков почти впору. Куртка из тех, что носили лет десять назад. Когда я был молодой и шустрый.

— Что Даньке сказать, как проспится? — спросила Света, выпуская меня на лестницу.

— Что я уехал к Полубеловой… да, твой телефон?

Я записал номер на тыле кисти, подумав (черный юмор) о внимательных судмедэкспертах (очки, лупа), разбирающих строчки цифр на серой руке в морге.

На улице совсем завечерело. Девять часов. Я бегал уже с небольшими перерывами часов двенадцать. Марафон.

Полубелова жила на Кутузовском. Ехать мне опять пришлось по той же Плющихе.

Окна Дани выходили на другую сторону. У подъезда, кроме милицейской одинокой и пустой машины, я не заметил никаких признаков предвечерней трагедии. Прохожих по-прежнему было много.

Около десяти я позвонил в квартиру Полубеловой.

И мне не открыли.

Минут через пять, правда, открылась противоположная дверь:

— Там никого нет. Вы из милиции?

— Да. Когда все ушли?

— Час назад примерно.

— У вас собрали сведения?

— Да. Но я кое-что забыла сказать. (Мне повезло по-настоящему!)

— Тогда, может, я запишу?

Пожилая темнолицая женщина (вроде цыганки) пропустила меня в небогатую, но солидную («сталинский дом») квартиру. Где-то в глубине квартиры топали, двигали мебелью, шелестели голоса.

— Во сколько это случилось?

— Что? Сам взрыв? Часов, я говорила, в двенадцать. Она сама дома была. Сын на учебе. Я постеснялась что сказать-то — я же подсматривала в «глазок»… я видела, что ей передавали. Не просто посылку, статуэтку.

— Статуэтку?

— Он ей, тот мужчина, принес такую плоскую коробку, вот такую, небольшую. И сразу ушел. О чем они говорили, я не слышала. А Галя, она же такая странная, у нее, я говорила, что-то с головой не в порядке… она, еще не войдя к себе, стала открывать. Открыла в дверях. Стоит, смеется. А в руках… статуэтка белая, как из фаянса, как вон стоит у меня слон такой с хоботом.

— А у Гали был слон?

— Нет. Корова. Но без рогов.

— Телка!

— Ну, пускай, телка. Потом она дверь за собой закрыла, а через минуту, даже, может, меньше, у нее там грохнуло. Я думаю, тот мужчина, что принес корову, он даже еще из подъезда не вышел, он по лестнице пошел. У меня тоже дверь чуть не вылетела, вот так вот дерг-дерг! А у Гали дверь сама распахнулась… Я вышла погодя, заглянула, а она лежит сама вся в крови. И все побито, осколки всякие. Я ваших вызвала. Так что я дополнительно сообщаю, что не просто так посылка, а в виде коровы.

— Спасибо, — встал я, — вы не представляете, насколько это важно. От вас можно позвонить?

Я позвонил Свете. Даня, оказалось, проснулась, но лежит. В тетрадке Света нашла мне номер телефона Чацкой. Я сказал, что Полубелову взорвали и Даня никуда не должна выходить.

Я заметил, что «цыганка» смотрит на меня с подозрением во взоре. Я становился не совсем похож на милицейского работника. Но мне стало все равно. Я опять, во второй раз за вечер, набрал номер Чацкой.

— Я уже звонил, Ира. Соблаговоли выслушать. Это тот Андрей, что знаком тебе по Гаграм. Я сейчас работаю в органах. В течение нескольких дней всех, кто тогда собирался у Гиви, убивает какой-то маньяк. Подробнее могу рассказать только при встрече. Сейчас? Да, половина одиннадцатого. Ну? Мужа нет? Может, так и лучше. Хорошо.

Она продиктовала адрес.

Свидетельница-«цыганка» между тем удалилась в глубину «сталинской» квартиры, вероятно, за подмогой. Я не стал ждать, сказал в пространство: «Спасибо, до свидания» — и вышел вон.

Огни и тени. Прохожих значительно меньше. Больше ходят кучками. Одинокие торопятся к кому-то присоединиться. Маньяки и киллеры не присоединяются, бредут в одиночку. Я, с двумя пересадками, в одиннадцать двадцать прибыл к Ире «второй», Чацкой, в новорусскую квартиру из семи минимум комнат, и утонул в пышном, как австрийский хлеб, замшевом диване. Чем была вызвана перемена в Иркиных взглядах на меня? Ей было скучно. Она капала пеплом в напольную (места много!) пепельницу с заморским аппаратиком для «мгновенного» тушения сигарет. Она стала стройной, наштукатуренной и почти пожилой.

— Я вас всех и не помню, — сказала она, выслушав повесть о Гаграх, — но странные люди в той компании были. Например, тот же Генка, он мне запомнился какими-то изысками, разговорами на религиозные темы, что тогда было не в моде. Он и о космосе говорил, и об экстрасенсах… Тогда их еще не было? Значит, о колдунах. Тогда они уже были, и даже раньше. А тебе не приходит в голову, что перед смертью от рака (так ты говоришь?) Генка и нанял киллера, чтобы всех еще живых отправить на тот свет раньше себя? А почему бы нет? Из зависти к живым.

— Зачем мне тогда было все сообщать?

— А он к тебе так хорошо относился, например.

— Но меня тоже пытались взорвать!

— Тогда я не знаю!

Она лениво и довольно равнодушно улыбалась. Уже не знаю чем так надежно защищенная, мужем ли «бугром», огромной прихожей, вахтером внизу — здоровяком в камуфляже со вздутыми карманами…

Этот же камуфляжник вполне мог любезно (если специально не предупредить) принести ей очередную взрывающуюся «телку».

— Конечно, кроме Генки, там ты еще задвинутый слегка был, еще одна там была с высокой, вот так, прической, на коленях все скакала у какого-то жирдяя…

— Полубелова, Галя.

— Может быть. Еще этот, такой длинный, нескладный там был парень, чего-то все гримасничал, нервничал, спорил. Я, помню, тогда еще подумала, что он дурак какой-то.

— Борис.

— Может быть. Я уж не помню. Сейчас у нас сколько? Да нет, ты не пойми как намек, что выгоняю, наоборот. Мне скучно одной, даже теперь страшно! Ты вполне можешь остаться ночевать.

Она холодным, но внимательным, коротким взглядом оценила выражение моей физиономии. Усмехнулась.

— Что? Молодой еще? Конечно, переспим. И мне развлечение. Сейчас так принято всюду… в лучших домах.

Я набрал номер сотового:

— Это я. Нет ничего, не случилось, я вынужден ждать здесь. У вас как? Слава богу! Будьте настороже! Нет, мне звонить нельзя.

Жена в сердцах швырнула трубку.

— Сейчас я принесу выпить и что-нибудь из закусона.

Ира удалилась за зеркальные овалы и замшевые полуокружности, причем «остатние» ее отражения еще долго мелькали в зеркалах.