Андрей Фёдоров – Двенадцать обреченных (страница 12)

— Спеленал ты? Да тут обратно чеку вставить… веревочки-то вернуть? Да ладно, без тебя распеленаю. Да, такая полсотни стоит. Беру. Ну, давай. Может, мне позвонить, ребят тебе прислать, коли так наехали на тебя? Ну, как знаешь. Тут триста? Ну, смотри. Возвращайся живым, Андрюша!

С Колей было легко. Никаких лишних вопросов.

Я опаздывал к Дане еще на полчаса. Я сегодня всюду опаздывал на полчаса. Ну, на час. На час с гаком к Борису, на час к вахтеру, дабы застать доброго дарителя, потом опоздал со звонком к Дане, теперь с приездом к ней. На какой-то ступени могло и кончиться везение… Вот она, Плющиха. А там, за углом, дом.

Я прошел пешком к подъезду. А на другой стороне улицы пошла мне навстречу исполинская тень (солнце стояло уже очень низко) и тут же скрылась, смешалась с другими. И все-таки запомнилась чем-то индивидуально отличным, знакомым. Тот, кто прошел впереди меня по тому же тротуару, миновав дом, где жила Даня, обладал запоминающимся вздувшимся туловищем и головой необыкновенно круглой, с очень слабо развитыми носом, подбородком… да, очень знакомые голова и туловище! Я не мог вспомнить, кто это. И вошел в подъезд.

Три удара. Пауза. Удар.

Через минуту я все повторил.

Я уже не ожидал ничего, кроме беды, очередного трупа, я поворачивался, чтобы уйти, бежать хотя бы защищать себя и свою семью… Но тут Даня открыла дверь.

— Что случилось?! Что-нибудь случилось?

— Нет! Но ты опоздал! Я думала, что-нибудь случилось!

Она тоже перешла «на ты», и правильно: никаких церемоний в этой круговерти!

Я прошел в квартиру, и мы заперлись подробно и тщательно на все замки.

— Что же было после телки?

— Ничего страшного… но принесли посылку.

— Так, — сказал я.

В квартире не видно было пока следов разрушений, на Дане — рваных ран. Неужели догадалась сама?

— И ты?

— Я ее не стала вскрывать.

— Где она? А. Вижу.

Конечно, на кухне. Ящичек небольшой, фанерный. Пожалуй, «Ф-I» не влезет. Новая конструкция? Изобретательный убийца. Это не укладывалось уже в набросанный мною портрет, но в то же время: какая тупая, настырная последовательность! И еще: а если это дистанционная мина? Может быть, прослушивают телефон и нас с Даней решили ликвидировать парой? Вместе полетим? Опять-таки как теперь впутаешь в эту историю милицию? Надо будет все начинать сначала. И про отравление Левы, чего никак не хочет Даня…

— Я попробую вскрыть, — решительно прошел я на кухню, — дай нож.

— Не надо! Боже мой!

— А ты выйди… ну, туда, где музей. Ложись там на пол на всякий случай… вон стена капитальная. Осколки не попадут. А взрывная волна… мимо пойдет, вон туда, в окна.

— Андрей!

Но я уже сам нашел нож и двумя тычками проломил фанеру.

И мне опять повезло.

Это была на этот раз «РГД» с радиусом поражения, как я помнил, — 20—25 метров. Я-то, правда, был в полуметре.

Вне всякого сомнения, мину изготовил тот же мастер, и на этот раз записки (рисунка) не послал. Поэтому мне вовсе не требовалось рисковать собой (и Даней, визжавшей где-то за стенами), так как спусковой рычаг был надежно прижат к фанерной крышке. Пусть так и будет.

Я позвал Даню, предварительно (с глаз долой) закинув фанерную мину на верх буфета, вероятно, имея смутный план загнать очередной фугас при случае Николаю.

— Что?! Что там?!

— Мина. Граната. Если вскрывать начиная с крышки, будет взрыв. Но мы вскрывать не будем. Все это настолько нелепо и скоротечно, что пора нам с тобой пить чай и подводить итоги. — Теперь я стал предельно напряжен и внешне спокоен. И это подействовало на Даню. Конечно, прекрасно, когда рядом есть кто-то спокойный и уверенный.

— Она там?

— Там. Она сейчас безопасна. Этот идиот следует шаблону. О телках меня не спрашивай. Давай сначала твою и поставь чайник.

Нет, никаких дистанционных взрывателей идиот предусмотреть не мог. Два стереотипных решения. И мину, конечно, принес Скоков. Это же его тень я видел на стене!

— Я ведь просил никому не открывать! Даня!

— Позвонили. А… у меня шумела вода в ванне. Я думала, что это ты. Ящик стоял у двери. Это буквально за пять минут до того, как ты пришел!

Даня поставила чайник и принесла листок с рисунком. Я достал свой листок. Одна рука. Одна шариковая авторучка. Даже две половины одного листка бумаги.

— Когда-нибудь Лев говорил тебе что-то о телках, быках, коровах? У тебя есть телефоны и адреса всех друзей… да, у художников друзей навалом. Давай всех, а я выберу нужных. Я знаю, кто это. То есть я знаю, что один из оставшихся: или тезка мой Андрей, или Галя, или Татьяна. Или Ира. Или Саша.

— Женщины?! Галина и Татьяна?

— И женщины с ума сходят.

— А это делает сумасшедший?

— Даже спрашивать не стоит. Ты что? Подумала о прежних Левиных женах? Которые убили Худур, Бориса, их соседку, подложили бомбу мне, да-да, я опоздал, потому что разряжал точно такую же посылку.

— Маньяк?! Как в этих фильмах?!

— Их без фильмов хватает. У меня в биографии такой уж есть. Воевали.

— Отравленное шампанское принес Скоков!

— Обе эти гранаты тоже принес Скоков. Но он просто посыльный. Ему платят — он носит. Листки с «телками», ящички. Уверен, что он не знает, что в них. Но он выведет на убийцу. Ну как? Пойдешь в сыщики?

— Мы будем следить за Скоковым?

— Мы будем узнавать адрес Скокова. И тех четверых. У меня есть сведения, что маньяк ли, маньячка, но это из тех четверых.

Даня перебирала Левкины тетрадки — «слоеные пироги» с торчащими клочками. Я помню, что когда-то Лева записывал адреса и номера телефонов на стенах, манжетах, на ладони. У него вообще все было сплошь покрыто адресами и телефонными номерами. И ведь он довольно легко находил нужные: а, мол, — приподнимает унитазную крышку, Саша-то, да, я помню, сюда вот записал, вот он, номерок, не смылся почему-то. Я и сейчас, вспомнив Левины привычки, обнаружил пару телефонных номеров на торце подоконника, а вон цепочка цифр тянется по краю абажура…

— Может быть, вот здесь.

— Это какой хоть год?

— Это прошлый. Наливать? Горячий.

— Да. Три ложки. Мне сахар помогает. Мозгам. Если еще они есть.

— У тебя-то есть… а маньяки обязательно сумасшедшие.

— А как иначе? Обязательно.

— Но ведь тогда, если ты психиатр, ты же можешь по другим деталям, по признакам разным. Если сумасшедший психически больной какой, то он же и в личной жизни, и в работе как-то покажет, что больной. Или он только вот маньяк, на него иногда как бы находит?

Она была права. Я ругал себя второй день за отсутствие настороженности и наблюдательности. Конечно, тогда я был студентом, тогда, у Гиви, собиралась студенческая компания. И многих я потом видел очень редко и коротко. Но где же все-таки интуиция? Так, ретроспективно? Кто был из тех способен стать маньяком? С ума же в таких случаях не сходят враз, или, скажем, в двадцать лет сошел с ума, потом двадцать лет вовсе здоровый. Шизофрения — это процесс!

— Если уж на то пошло, — подхватила мою мысль Даня, — то из всех Левиных знакомых самым странным был муж Худур, Борис.

Она была опять же права. Я и сам поворачивал в эту сторону, пока самого Бориса сегодня не убили на опушке. А вот из трех оставшихся определить маньяка (или маньячку) я, конечно, смогу при первом же контакте, даже по телефону. Шизофрения — процесс, оставляющий с годами следы на личности, столь грубые рубцы, что почти любой психиатр их тут же схватит.

Мы отпивали из чашек. Мы шарили взглядами по стенам, мы машинально прислушивались. В доме напротив загорелось окно. Вечер. Я вспомнил, что дома так и не знают, чего это я все бегаю, пропадаю…

— Я ведь не знаю, как это все началось. На что ты намекаешь?

Даня сидела в позе, которую я бы назвал «полуэротической», если бы не ситуация. В ней самой-то какая-то легковесность, беспечность… да психиатры вообще не видят вокруг себя здоровых… а, скажем, вот у Дани только что мужа убили, и сама в подвешенном положении, и только что подложили ей мину в прямом смысле. И сунули доказательство, что то не прежние свирепые Левины жены пытаются ее извести, а именно некий любитель бычков или коров…

— Почти двадцать лет назад в Гаграх мы, двенадцать человек, гостили в горах у друга. К его хижине вел единственный висячий мостик. Хозяин в последний момент обнаружил, что тросы подпилены. Все бы погибли, выпей он чуть больше…

— А там больше тогда никто не жил?

— Нет. Там ночевали пастухи. Рядом был сарай, скот…

— А мог какой-нибудь пастух подобраться?