Любопытно, под «добрым господином» Симайна имела в виду меня или снова витиевато вспоминала бедолагу Гладкого?
Вздохнув, я снова почесал кончик носа и бегло осмотрел стремительно темнеющий цех. «Сачирато» равнодушно подтвердили, что бездомные чу-ха подобрались еще ближе. Впрочем, недостаточно угрожающе, пока опасаясь незваных чужаков не меньше, чем те их самих…
Значит, кукуга планировала побег, и мне немало свезло перехватить ее в «Нимнога паяим» сразу после того, как глабер выжег маяки. Хотела сбежать и записать признание.
Что ж, на этом можно было и остановиться. Урчащий желудок и головная боль охотно поддержали такое решение. Оставалось дать Подверни Штанину подробный отчет о расследовании и приватно поделиться его результатами с Заботливой Лоло (попутно выяснив про Пыльного и его интересы).
Быть может, после этого я даже на пару дней попаду на передовые станции прокламаторов? «Мутант в маске, взявший интервью спятившей куклы и оставшийся в живых»! Неплохая реклама, хотя Нискирич вряд ли будет счастлив…
Но вместо этого, будь оно неладно:
— Симайна, чем, по-твоему, был вызван этот странный сбой в Мицелиуме?
Прикусил губу, но запоздало. Стиснул кулаки. Ну не идиот ли?! Байши, да я видел самоубийц, больше заботящихся о собственном спокойствии!
Кукуга приподняла бровь. Вероятно, эмоции на видимой части моего лица ввели ее в заблуждение, и Симайна тоже решила, что разговор окончен. Отступив от фаэтона, она смиренно поклонилась и ответила:
— Щедрость моего друга господина Гладкого не знала границ. В порочном любопытстве погрузившись в Мицелиум собрать больше информации о своем имуществе, я перешагнула границы дозволенного.
Я покривился. От иносказаний начинала пухнуть черепушка, а поиск сексуальных смыслов теперь начинался даже в самых безобидных образах.
— Не очень тебя понял… — впервые за разговор признал я, удрученно разводя руками. — Ты попросила Гладкого о недозволенном?
— Прошу прощения, но господин Ланс ошибается, — Симайна помотала головой, как была обучена башковитыми манджафоко. — Вы должны понять, что за дар любовный господину Гладкому я буду признательна до скончания своего неприхотливого существования.
У меня щелкнуло.
Ага, отлично, а то я уже предположил, что голова на остаток дня сгодится мне только для носки «Сачирато»…
— Он что-то тебе дал, верно! — Это был даже не вопрос. — Подарок!
— Дары гостей не запрещены правилами уютного дома, — кротко потупилась Симайна. — Мне было невообразимо приятно, и я щедро отблагодарила своего друга за этот сердечный жест.
Я чуть не хмыкнул. Дружок гаденького Кринго и беспутный уличный шалопай Гладкий оказался не только большим почитателем искусственных самочек, но и настоящим романтиком? Интересно, его отцу стоит об этом узнать?
— Что это был за?..
Но задать вопрос целиком мне, разумеется, не позволили. На височном дисплее «Сачирато» мелькнула тень, и я резко обернулся, выставляя в свето-струнных окулярах предельную четкость.
«Барру» окружила стая из полутора десятков сутулых грязных чу-ха, одетых в ужасающее тряпье. Причем окружили, уже не скрываясь за колоннами и мусорными кучами, а стоя в полный рост и подрагивая от возбуждения и медленно тающего страха.
[1] Мифологическое определение суррогатного сознания.
praeteritum
Пустыня смеется над календарями: мой небрежный счет дням почти потерян. Кажется, с момента спасения странного безволосого выродка, удачно совпавшего с его пленением, проходит чуть меньше двух недель. Сам он все еще не в себе, чтобы поручиться за оценку сроков…
Стиб-Уиирта продолжают кочевать. Идут весь день, вечером разбивая временный лагерь, а на рассвете продолжают бессмысленное путешествие.
Они называют себя чу-ха-хойя и говорят на языке, который я неожиданно понимаю, причем все лучше и лучше. И даже начинаю предполагать, что это мой родной язык, просто забытый, и теперь возвращенный.
В остальном я продолжаю терять последние крупицы того, с чем не способен совладать помутневший разум. Полупроводник, танкер, поэзия, молекула, дворянство, кукуруза, противовоздушная оборона, оптоволокно, пантеон, журналистика, медуза, стволовые клетки, демократия и абстракционизм теряют для меня всякий смысл; становятся мыслительными миражами и с незаметной грацией подменяются новыми образами…
Цепочка бродяг неспешно идет мимо занесенных песками разрушенных построек из старого выщербленного бетона. Мимо гигантских металлических конструкций, врытых в песок дисков и колец, железных каркасов и обломков, знакомых смутно, слишком недостаточно для полноценных воспоминаний о моем прошлом или настоящем.
Такие места стая предусмотрительно обходит стороной. Старухи шепчут, что внутри царит боль, которой управляют мелочные капризные духи, а их лучше не тревожить.
В некоторые руины кочевники все же суются, всякий раз отряжая неизменную троицу бегунов. Разведчики Стиб-Уиирта выглядят поджарыми, быстрыми и крепкими, но их вытянутые морды как одна покрыты крохотными язвами — поцелуями Бансури. Именно эти трое раз за разом исчезают в ведущих под землю тоннелях, провалах и полуобвалившихся шахтах, время от времени возвращаясь с добычей из легкого листового железа, самоцветов или даже драгоценных металлов.
Так тянутся бесконечные, наполненные тягостями переходов дни, и пустыня смеется над календарями.
Однажды мы натыкаемся на другое племя, чуть превосходящее Стиб-Уиирта числом. Чужаки тоже замотаны в балахоны, но ткань их выкрашена в иной оттенок. Пока две стаи ожидают на барханах, разделенные сотней шагов, старейшины обоих караванов сходятся в центральной низине и долго приветствуют друг друга странными ритуалами.
Затем они пьют воду из общей чаши. Долго, обстоятельно и чинно торгуясь, обмениваются припасами: вялеными тушками подстреленных в пустыне зверьков и птиц, шкурами и украшениями.
Затем племена расходятся, но в арьергарде Стиб-Уиирта надолго остаются почти все воины, до самой стоянки прикрывающие тыл, будто опасаясь нападения в спину…
А два дня назад мы встаем на длительную стоянку у оазиса, на вытоптанном предшественниками пятаке у треугольного пруда, в котором даже водится сверкающая рыба. К небу вспучиваются купольные шатры, во все стороны отправляются дозоры.
День за днем я изучаю своих новых хозяев. Слушаю, вникаю, пытаюсь подражать.
Меня ошеломляет врожденное умение кочевников гармонично сосуществовать с пустыней. Любую свободную минуту я провожу, тихонько наблюдая за популярной детской игрой, в которой писклявая малышня зашептывает сусликов и змей, своих самых ненавистных врагов.
Ловко играя тоном, юные пустынники бормочут захваченным врасплох животным нелепые ритмичные стишки. Эти нехитрые считалки, к моему потрясению, заставляют зверье, пусть даже всего на несколько минут, выполнять простейшие приказы и даже драться между собой…
А еще я понимаю, что чу-ха-хойя не так примитивны, как кажутся на первый взгляд. Среди сокровищ племени имеются специальные электронные водосборники, похожие на складные цветки. Их пластины сделаны из тонкого легкого сплава, и когда во время перехода каждая семья стаи разворачивает такой на ночь, к утру караван получает несколько литров свежей воды.
Еще у них есть зеркальные солнечные накопители, с помощью которых крысолюди заряжают батареи прочих устройств, которых меньше. Главными среди них являются электронные карты, которыми владеют старейшины, не очень точные и барахлящие, но незаменимые в этом бесконечном походе. И специальные зажигательные устройства, которыми чу-ха-хойя разводят костры, вместо топлива используя собственное дерьмо, кости животных и собранные в пути ветки колючего кустарника.
Деньги, что странно, у кочевников тоже есть. Но Джу-бир-Амрат говорит, что проклятая бумага годится только для не менее проклятых городов, где странники время от времени покупают специи, свежие батареи и фильтры, ножи, ножницы и прочий бытовой скарб, лекарства, алкоголь, серебряные кольца и серьги, а еще фанга и баллоны с газом для буар-хитт.
Это кажется странным, но у чу-ха-хойя нет хвостов. Более того, если в племени рождается хвостатый ребенок, его купируют еще в первые дни. Также во всем лагере не находится ни одного зеркала, посуду запрещено натирать до блеска, а потому я до сих пор не представляю, как выгляжу со стороны.
Первым же вечером на стационарной стоянке пытаюсь всмотреться в стоячую гладь пруда, но молодые самки с шипением гонят меня от воды; они предупреждают, что так я могу вызвать злых духов или накликать на стаю неудачу.
В остальном мои пленители почти не религиозны. Их шепотки и долгие взгляды на небо едва ли можно счесть молитвами, и лишь иногда старейшины собираются в тесный круг, где бросают граненые гадательные камешки…
Джу-бир-Амрат внимательно следит за мной, и днем, и по ночам, когда я притворяюсь спящим. Как становится понятно почти сразу, мой спаситель и хозяин является одним из самых опытных воинов и охотников племени, почти готовым стать старейшиной. Его уважают, и пусть слово Амрата на советах не последнее, к нему прислушиваются даже старики.
Причудливый прозрачный костюм окончательно сходит с моей кожи, рассыпавшись по воздуху тонкими сухими лепестками. Рубцы на висках собираются повторить его побег.
