Андрей Фролов – Арлекин снимает маску (страница 18)
Все члены банды молоды. Примерно одного возраста с самим феромимом, может, даже несколько моложе. Единственный из присутствующих в ангаре, кто определённо родился до 2040-го — командир со шрамом на лице. Выглядит, будто строгий вожатый в группе неспокойных подростков. Только вот готовятся эти подростки вовсе не к спортивному состязанию с соседним отрядом летнего лагеря, а к настоящей войне…
Впрочем, сборами охвачены не все — часть бритоголовых отдыхает, развалившись на диванах и стараясь не мешать собратьям. Таких лентяев Алекс насчитывает шесть. Выходная смена потягивает пивко и что покрепче, кто-то дышит наркотической пылью через специальные ингаляторы. Один из скинов, совсем ещё мальчишка, сосредоточенно втирает за уши тёмно-жёлтую «патоку» — новый вид дурманящей мази. Несмотря на леность, с которой шестеро наблюдают за остальными, на их лицах читается гордость и зависть…
Бельмондо вдруг испытывает острое желание немедленно пересмотреть семейные фотоархивы. Снимки, ролики и забавные видеооткрытки с празднования именин, новогодних застолий или дней Посада. Что угодно, где найдёт маленького себя, мать, бабулю, тётку… и даже отца, которого презирает, пусть даже не вполне справедливо.
И тут же ловит досадную многоэтажную мысль: за последние семь десятков лет человечество сошло с ума, поддавшись маниакальной привычке фиксировать на цифровые носители
Человек превратился в ходячее производство файлов, придаток камеры, миллионами штампуя «ценнейшие» отпечатки прошлого. Только вот потреблять эту продукцию не хочет никто. При всей страсти к умножению персонально-семейных информационных баз, пересматривать их обычно соглашаются лишь единицы. Даже из числа членов семьи. Процесс стал результатом, подменив истинный смысл подборки домашнего архива…
Это измышление отчего-то вызывает у Бела приступ настоящей грусти, и он не удерживается от вздоха. Зерно, сидящий совсем близко, слышит, но ошибочно трактует эмоцию друга, как проявление страха.
— Не переживай, Алекс, — тихо бормочет он, не поднимая головы, — ничего они нам не сделают…
Среди бритых начинается оживление — два десятка бойцов грузятся в машины и седлают мотоциклы. Их товарищи из числа остающихся гасят лампы возле ворот, с натугой распахивают створки. Слышны негромкие возгласы, боевые призывы, напутствия и нервный смех. Тянутся в страшных салютах вскинутые руки. Построившись колонной, транспортные средства Жнецов покидают склад и исчезают в ночи.
Алекс вспоминает про Стену и начавшиеся погромы, но в душе пусто — он не испытывает ни капли сострадания к тем, кто заперт в Марусинской слободе. Потому что они далеко, снаружи, с друзьями и семьями, способные создать хотя бы иллюзию отпора. А он здесь, в огромном ангаре посреди заброшенной промзоны, и его жизнь висит на волоске.
Впрочем, в душе всё же шевелится нечто, напоминающее сочувствие к знакомым китайцам и метисам. Многим из них сегодня тоже придётся ох, как несладко… Например, консьержу из высотного кондо напротив Алексовской норы № 1; или шеф-повару элитного ресторана, где мим периодически ужинает; паре знакомых таксистов; оператору машин по ремонту канализации; клон-конструктору живых цветов, на редкость миловидной девушке, однажды отшившей Бела; и многим другим…
От мёртвой промзоны до охваченной волнениями слободы — подать рукой. Пытаясь представить себе карту Посада, Бель гадает, как именно националисты-радикалы намереваются преодолевать собственное детище. Не иначе, полагает мим, всё предусмотрено заранее, и для таких вот мобильных боевых групп в Стене пробиты тайные проходы? Которые, как ни печально, никогда не будут обнаружены полицейскими подразделениями. Беспомощными в своей силе, поставленными в жёсткие рамки «демократических законов», полуслепыми и тугослышащими, опаздывающими от «колготок» на два широких шага.
Бельмондо обречённо мотает головой. Желчно размышляя, каким вот боком вышли для его страны два десятка лет экономического роста и долгожданной сытости. Такое для благополучного многомиллионного Посада — как предательский удар серпом, иначе и не скажешь…
— Как думаешь, — Куликов вдруг подаёт голос, всё ещё пряча лицо и изучая ботинки, — это полноценное восстание? Во… война?
— Не уверен, — тихо отвечает феромим. — Скорее похоже на бунт. Взрыв радикалистского гнойника. Уверен, к утру его подавят и прижгут…
Ворота ангара снова закрыты, свет приглушён.
Орктос и ещё четверо Жнецов сидят в центре зала, разместившись вокруг широкоформатного слайдекса. Внимательно изучают новостные сводки инфоспатиума, фоном включив запись футбольного матча. Шестой тягает гири в тренировочном отсеке. Ещё один бритоголовый кормит оставшихся в клетках собак. Разговаривает с ними, сюсюкает, шутит и гладит, а четвероногие убийцы знай накручивают в ответ хлёсткими, как плети, хвостами.
— Может, нам нужно что-то делать? — едва слышно, но жалобно спрашивает Зерно. — Бежать рискнём? Или как-то дать сигнал копам, а?
Алекс вздыхает, издали изучая профиль Орктоса. Его перебитую переносицу, гладкое, словно у манекена лицо, застарелый шрам на левой половине. Воевода выглядит невозмутимым и довольным. Когда прямой эфир на выбранном канале перебивается рекламой или спортивным сюжетом, он тут же переключает на соседний.
Бельмондо бандит напоминает погружённого в спячку льва. Или волка, залёгшего в длительной засаде. Впрочем, парень не знает, залегают ли волки в засады, а потому приказывает себе не романтизировать ублюдка. Потому что приказ о его, Алекса, повешении, отдаст именно этот самый «волк»…
— Тебе точно дёргаться нельзя, — стараясь не шевелить губами, отвечает Бель. — Только хуже будет. Если схватят, шлёпнут, как пособника. По законам военного времени, так сказать. Но вообще я уже начинаю подумывать, как мо…
Леонид Куликов по прозвищу Зерно не успевает узнать, о чём подумывает его друг. Потому что во всём здоровенном ангаре вдруг гаснет свет. Во всех многочисленных точках освещения, одновременно, будто людей разом ослепили. Впечатление, конечно, в итоге оказывается обманчивым — в «оперативном центре» немало оборудования, работающего от батарей. Но первые несколько секунд тишь и слепота пугают Алекса своей тотальностью…
— Какого хрена? — спрашивает Жнец, кормивший псов, а его клыкастые подопечные взрываются в разнобойном лающем хоре. — Краб, сука, опять ты химичишь?
— Отвали на ***, Лужа! — доносится из центра знакомый Алексу голос бритоголового, легко разделавшегося с полицейским браслетом. — Лучше оторви жопу от кресла и загляни в генератор!
— Заткнулись, ***, оба! — негромко, но властно прерывает перебранку Орктос. — Всем сохранять спокойствие и не портить воздух.
В непроглядной толще складского пространства вспыхивают несколько ярких точек — это сидящие в «оперативном центре» скины включают экраны смарткомов и тактические фонари. Луч бьёт в кабину генератора, ещё один скользит по проводам. Слышен лязг, Лужа запирает клетки беспокойного зверинца. Шипит на собак, приказывая заткнуться, но тем наплевать на запреты двуногого.
Вожак Жнецов нависает над столом с терминалами. Вероятно, изучает данные с систем наружного наблюдения — у Бела нет сомнений, что база нацистов ими оборудована. Судя по выражению лица Орктоса, ничего экстраординарного не произошло, а потому он поворачивается к Крабу и лениво велит:
— Крабушка, поднимись-ка на крышу, похоже у нас снова…
Чёрные, щедро залитые дегтярным слоем окна под потолком ангара взрываются внутрь. В них, словно вампиры из фильмов, что-то стремительно врывается, и воздух сразу наполняет стрекотание автоматных очередей. Столь неожиданно и резко, что Алекс даже не успевает испугаться.
— Тревога! — вопит Краб, и тут же заваливается на спину, содрогаясь всем телом.
Орктос звериным прыжком перелетает через стол и диван, на ходу сдёргивая со столешницы раскладной автомат. Точечные светильники гаснут, вопит Лужа.
Слышен свист разматываемых верёвок, что-то жужжит на металлической ноте, и Бельмондо замечает два огненных цветка. Словно глаза чудовища, распахнувшиеся из темноты — это над землёй пульсируют стволы автоматического оружия. Звук выстрелов необычный, протяжный, как если бы
— Краб! — призывно вопит воевода. Он не церемонится, бьёт по невидимым противникам настоящими боевыми пулями, хоть и в никуда, лишь бы огнём отсечь врага от растерянных собратьев по идеологии. — Лужа! Бледный!
— Здесь! — отзывается кто-то из дальнего угла.
— Дитрих тоже тут! — вторят ему справа. — Со мной Тяпа ещё… Зацепили, падлы, но живой…