Андрей Фоменко – Фокус на жизнь. Научный подход к продлению молодости и сохранению здоровья (страница 7)

С чем связано такое отношение к «золотым годам»? Продолжительность жизни сегодня, принимая во внимание распространенность возрастных заболеваний, существенно больше, чем у наших предков какие-нибудь полторы сотни лет назад. Возможности современной медицины (с учетом ее недостатков) с каждым годом становятся шире.

Безусловно, так называемые болезни цивилизации: ожирение, сахарный диабет, гипертония и т. п. – это бич современных людей. Однако сегодня мы повально не умираем от туберкулеза и оспы, не гибнем от голода в неурожайный год, крайне редки случаи смерти от аппендицита и других острых хирургических ситуаций, а тяжелые роды перестали быть приговором для женщин. Поэтому шансы прожить дольше у нас гораздо выше, чем у предыдущих поколений.

«В прошлом в одном случае из двух дети умирали раньше своего отца, половина оставшихся теряла отца, не достигнув совершеннолетия. Средний возраст детей к моменту смерти одного из родителей составлял 14 лет. Ныне возраст «среднего» сына к моменту смерти отца приближается к 55–60 годам. Прежде родители умирали, как правило, до того, как их младшие дети заканчивали образование. Теперь нормальная супружеская пара на 15–20 лет переживала брак младшего из своих детей», – пишет российский демограф, директор Института демографии НИУ ВШЭ А. Г. Вишневский[5].

Даже при наличии хронического заболевания уровень медицины позволяет нам жить достаточно долго, поддерживая хорошее или удовлетворительное самочувствие. Мы можем регулировать уровень сахара в крови и артериальное давление, сделать операцию по восстановлению проходимости сосудов или по замене сустава при остеоартрозе. И это, если опираться только на медиков и не предпринимать самостоятельные действия по коррекции образа жизни, значительно повышающие шансы на успех. Суть в том, что сегодня большинству доступна опция жить долго и при этом чувствовать себя хорошо.

Почему же, едва разменяв пятый, а то и четвертый десяток – не говоря уже о более зрелом возрасте, – мы, как и наши далекие предки, обреченно вздыхаем: молодость прошла, возможности упущены, жизнь катится к закату? Чьи слова о старости и молодости мы повторяем, кто вложил в голову мысли, определяющие наш взгляд на возраст?

Оказывается, корни восприятия критериев, по которым человек считает себя молодым или старым, уходят очень глубоко. Поэтому так важно понять, из какого сосуда берется яд, отравляющий нас, едва мы покидаем зону безусловной молодости, в чем скрыт источник горечи, заставляющий людей, которым «чуть за…», ставить на себе крест?

Наше отношение к старости обусловлено возрастными стереотипами, усвоенными нами с детства. Эти стереотипы поддерживаются культурной традицией, усиливаются средствами массовой информации и социальным окружением… Распространенное, к сожалению, мнение, что пожилые – бесполезные, интеллектуально деградирующие люди, которые не живут полноценной жизнью, а лишь доживают, воздействует на их поведение.

Стереотипы – это заранее сформированная оценка какого-либо явления, некий образец, шаблон, при помощи которого мы объясняем себе и другим (например, детям) суть того или иного явления. Такой подход значительно облегчает восприятие реальности и экономит умственную энергию. Стереотипы позволяют не включать вновь и вновь механизмы познания при встрече с явлением, а просто отнести его в заранее определенную категорию. Как правило, мозг производит подобную категоризацию при встрече с человеком или явлением еще до того, как включается разум – и определяет наше восприятие реальности.

Почему же при встрече с пожилым человеком у нас возникают такие ассоциации, как «немощь», «болезни», «закат жизни», «упущенные возможности» и т. п.? Все дело в специфике формирования стереотипов. С одной стороны, они очень инертны: автоматическое восприятие какого-либо явления усвоенным образом сохраняется и после того, как суждение утратило актуальность. С другой – для формирования нового стереотипа, который смог бы объяснить явление с учетом произошедших изменений, требуется время.

Шутки по поводу старушек на лавочке у подъезда и пенсионеров, штурмующих городской транспорт в час пик. Бабушки и дедушки, которые нянчат внуков (а порой и правнуков), обмениваются рассадой и рецептами засолки огурцов с пожилыми соседями по даче. Мысли о стаже, необходимом, чтобы заработать пенсию. Все это знакомые явления, привычная часть нашей жизни.

Мы даже не задумываемся о том, что совсем недавно, чуть больше века назад, ситуация была совсем иной. Долгая жизнь считалась скорее исключением, чем правилом, процент бабушек и дедушек в обществе был минимальным. Следовательно, вопросы, касающиеся качества жизни пожилых людей, особенностей поддержания их здоровья, не выводились на «высокий уровень» и решались локально в общинах и семьях.

Российский социолог А. А. Смолькин пишет: «Старость как социальную проблему следует считать феноменом XX века – до этого число пожилых людей было незначительно даже по самым оптимистичным оценкам. Средняя продолжительность жизни в первобытном обществе составляла 15–22 года, в Древнем мире – 20–30 лет. Незначительно увеличившись в Средние века и эпоху Возрождения (25–30 лет), в XVII–XVIII веках она в целом не превышала 40 лет. К концу XIX столетия средняя продолжительность жизни уже составляла 47–50 лет и постепенно росла в течение всего XX века»[6].

Именно в этой ситуации и скрываются истоки огромного количества стереотипов о старении. Потому что сегодня мы имеем дело с инерцией представлений о старении, уходящих корнями в прошлое нашего общества, перебравшихся по мостику ХХ века в новое столетие. Какого же рода эти убеждения и с чем связано их появление?

Еще в начале ХХ века около 80 % россиян были деревенскими жителями. На протяжении столетий наши соотечественники воспринимали старость с точки зрения аграрного сообщества. То есть речь идет о людях, для которых капризы погоды могли обернуться голодной смертью, а грамотное распределение ресурсов – особенно в трудные времена – было залогом выживания семьи и общины. В приоритете находились «полезные» члены маленького сообщества, а критериями этой полезности выступали способности эффективно работать и производить на свет потомство.

С учетом этих критериев пожилые люди рассматривались как социальный балласт. Если о процессе взросления, в ходе которого молодой становился полезным обществу, говорили: «Вошел в лета», то о постаревшем члене общины судили как о «вышедшем из лет», частично или полностью утратившем свою социальную роль.

По мнению доктора филологических наук А. А. Панченко, эти и подобные выражения «отражают традиционное представление о том, что каждому взрослому человеку положено определенное количество лет, ограниченный временной континуум, отпущенный на полноценную социальную жизнь и исчерпывающийся с наступлением старости»[7]. При этом подразумевается, что время принадлежит не конкретному человеку, а социальным институтам: семье, общине или даже человечеству в целом.

Исходя из этого представления, жизнь рассматривалась как благо, но благо ограниченное, которым можно пользоваться в течение определенного времени – пока ты приносишь пользу другим. О человеке, который жил дольше «положенного», говорили, что он «заедает чужой век», то есть использует жизненные ресурсы, которые стоило бы потратить на полноценного члена социума.

Вплоть до начала ХХ столетия в сельских общинах рассказывались легенды о практиковавшихся в прежние времена ритуальных убийствах пожилых людей с целью «сбрасывания балласта» с общины. Неизвестно, насколько эти истории достоверны. Однако сам факт их существования и живучести свидетельствует о господствующем в аграрных обществах отношении к старости.

С точки зрения рационального распределения ресурсов в таком социуме, долгожительство – явление негативное, а человек, который осмелился пользоваться жизнью сверх положенного срока, будет рассматриваться как обуза и паразит. «От старых дураков молодым житья нет», «Был конь, да изъездился», «Седина напала – счастье пропало», «Старость не радость, а пришибить некому», «Поколе молод, потоле и дорог». На фоне таких вынужденно сформированных на протяжении столетий стереотипов жизнь после окончания «социально полезного» периода воспринималась как несчастье, наказание, бремя.

Каким образом доходит до нашего сознания – и укореняется в нем – эхо давно ушедшей эпохи? Почему так живучи представления о пожилых людях и старении, утратившие актуальность более века назад? Все дело в том, что такое восприятие зрелого возраста вплетено в наш язык на уровне определений, метафор, сравнений… Архаичный посыл, растворенный в языке, как сахар в чае, усваивается с ранних лет, влияет на сознание и восприятие реальности.

«Язык выражает не только знания об окружающем мире, но и наше отношение к явлениям внешнего мира, к другим людям и к самим себе, а также наши эмоции и волевые побуждения, – пишет философ и языковед Г. П. Гарипова. – Таким образом, человек познает с помощью языка и свой собственный язык, и внешнюю реальность, и свое общественное и индивидуальное сознание»[8].

Получается, что язык содержит некий код для нашего отношения к различным явлениям, программирующий восприятие реальности. Поэтому мы можем прекрасно относиться к пожилым людям, однако это не помешает воспринимать старость в негативном ключе. Слова, метафоры, категории, в которых мы мыслим и рассуждаем о старении, будут постоянно направлять нас в одно и то же русло – русло восприятия пожилого возраста как источника проблем и времени утраченных возможностей.