Андрей Фесенко – С добрым утром, Марина (страница 4)

Залетные побежали спокойней. Слева шла теперь дружная молодая лесопосадка. В просветы меж деревьями виднелась густая трава и цветы. Стало слышно, как в ветвях попискивали какие-то пичуги и шумел листьями-саблями ветер в кукурузе, что тянулась справа от дороги.

Чем больше отдалялись крыши районного городка и шире распахивался то зеленый, то желтый простор, тем спокойнее становилась Чугункова; видно, отошла горечь от сердца. Теперь лицо ее было прежнее, чуточку усталое, увядшее, испещренное мелкими морщинами. Она покачала головой, будто кого-то осуждала, и заговорила о том, как беседовала в райкоме с секретарем:

— Вошла, значит, я в кабинет к Денису Михайловичу. Он так и удивился: «Чего не в Суслони? Там же ждут, встречу приготовили!» Ну, я ему сразу все и выпалила: не поеду и не поеду. Стыдно мне такое. А главное, нешто только у меня опыт? Да вон у нас молодка Антошкина, работящая, бойкая, хоть и не героиня, а, того и гляди, обгонит меня по надоям. Говорю я это так, а сама на Дениса Михайловича поглядываю. Хмурится он, шагает по кабинету и вдруг как закричит: «Зазнаваться стала, Татьяна Ильинична! По-государственному отвыкла мыслить!» Я тоже не стерпела, раскричалась: «Это ж кто зазнается? От шумихи у нас никак не отвыкнут люди!» Сказала я эти слова, он так и побледнел: «Да ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? На кого ж людям и равняться, как не на героинь!» Тут и меня заколотило, будто в лихоманке, слова так и вылетают. «С народом, — говорю, — хотите меня поссорить?» — «Как это — поссорить?» — «А вот так, — говорю, — что иные доярки считают Чугункову незаменимой по вине районного начальства. Все я да я, а других нет, что ли? Опыт у меня? Да мне самой нонче надо свой опыт подновлять. Ферма-то наша увяла, стала не такой, какой была восемь лет назад, когда мне Звезду вручали». Словом, поговорили мы крепко, даже по́том прошибло…

Чугункова умолкла и засмотрелась куда-то вперед. Марина, слушавшая ее с испугом, всплеснула руками:

— Ой, беда, что ж теперь будет?

Чугункова чуть усмехнулась:

— А ничего! Побегает Денис Михайлович по кабинету, выкурит дюжину папирос и поймет, что я права. Он мужик отходчивый. Знаю его, не впервой видимся.

— А если не поймет? — спросил Виктор тоже с тревогой: теперь он окончательно принял сторону Чугунковой, хоть и не знал еще, что скажет своему председателю, когда вернется без нее в Суслонь.

Помолчав, Чугункова проговорила ровным голосом:

— Должо́н понять. Ну, а не поймет, еще приеду к нему… Правду на задворки не загонишь.

— Трудно вам будет, с начальством столкнулись! — посочувствовала Марина.

Чугункова обняла ее за плечи, заглянула в глаза:

— Трудностей, девонька, нечего бояться. Они для кого, трудности-то? Только для слабых и пугливых. И ты их не бойся, не бойся, говорю! Пущай они тебя боятся, тогда и жить будет интересно…

Марина щекой почувствовала ее сухую, шершавую руку и подумала о том, что рядом с этой женщиной ей ничего не будет страшно в незнакомом Гремякине.

Залетные опять припустились под уклон, и опять зашумел ветерок в ушах. Кукурузное поле давно кончилось, пошел картофельный клин, густо-зеленый, в белых крапинках цветения, а за клином снова распахнулась до самого небосклона пшеница; желтизна владела всем полем, зеленый оттенок оставался внизу, в глубине. Хлеба были густые, мощные…

— Наши земли, гремякинские! — улыбнулась Чугункова и, как бы что-то вспомнив, добавила: — А жить, девонька, будешь недалече от меня, у Лопатиной. Она тетка хорошая, правильная, возьмет тебя. Правда, у нее уже живет этот, как его… завклубом Жуков, да ничего, дом просторный, места хватит…

— Я согласна, — сказала Марина и вдруг воскликнула: — Радуга! Смотрите, какая радуга!

Слева над холмами вполнеба цвела радуга, а синяя туча, казалось, отодвигалась все дальше и дальше от тех мест, от той дороги, по которой летели залетные. Где-то далеко шел дождь, а над гремякинскими полями было просторно и светло от солнца.

От быстрой езды, от бегущей навстречу дороги, от того, что впереди цвела семицветьем гигантская радуга, Марине хотелось смеяться, запеть песню. Волосы ее растрепались, но ей было не до этого; она вообще ничего не замечала теперь, кроме этой дороги и радуги впереди.

Залетные мчались стремительно, холмы сменялись холмами, а телеграфные столбы все неслись и неслись навстречу. Наконец прогромыхал под колесами деревянный мосток через овраг, промелькнули в стороне прошлогодние скирды соломы, колхозный двор с краснокрышими постройками, и вот уж лошади побежали широкой улицей с фонарями перед окнами домов.

Возле дома с железной красной крышей и синими ставнями кони остановились. Виктор отер пот с лица и сказал с грустинкой:

— Гремякино, приехали…

Чугункова первой соскочила с линейки со своим велосипедом. Марина тоже сняла чемодан, огляделась. Ровная улица с серыми заборами и аккуратными домами уходила к небольшому пруду, где белели гуси и на плоту загорала полуголая ребятня. Во дворах румянились на ветках вишни, и почти над каждой крышей высились жерди со скворечниками. Выглядывала из-за зелени куполами старенькая церковь, а рядом сияла окнами белостенная двухэтажная школа…

«Так вот оно какое, Гремякино!» — пронеслось в голове Марины, и она вздохнула, волнуясь и чего-то пугаясь.

Виктор шел следом за ней и тоже думал в эти минуты: неужели вот так и закончится этот необычный для него день? Лучше бы еще часа четыре мчаться на залетных по степной дороге, лишь бы рядом, на линейке, сидела она, Марина…

— Когда у вас тут кино, в субботу иль воскресенье? — остановил он ее вопросом.

— Не знаю, как заведено в Гремякине, — сказала она.

— По субботам и воскресеньям! — обернулась на их голоса Чугункова. В глазах ее пряталась лукавинка: «Я ведь все понимаю, молодые люди. Сама была когда-то молодой!»

Виктор сдвинул на затылок кепку и, уже глядя только на Марину, выпалил:

— Честное слово, примчусь на залетных! Наш-то разрешит, он меня уважает…

— А что ты ему сегодня скажешь? — смеясь, напомнила Марина. — Героиню-то в Суслонь не привезешь…

Виктор поморщился, помахал кулаком:

— Я ему теперь скажу!.. Знаю, что сказать, помню каждое слово Татьяны Ильиничны… Я скажу! Даже на собрании скажу!..

Повернув лошадей на дорогу, он поехал улицей.

А Чугункова и Марина постояли немного и поднялись на крыльцо колхозного правления.

За Гремякином, где-то за степными холмами, за тридевять земель от дома с железной крышей, все еще радовало людей семицветье радуги в небе.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Председатель гремякинского колхоза Павел Николаевич Говорун целую неделю был в отъезде — гостил в далеком Новгороде у сына. Сын Юрий кончил службу в армии, его с нетерпением ожидали в Гремякине, но отец вернулся домой почему-то хмурый, замкнутый, неразговорчивый.

Он приехал позавчера утром, в правлении появился лишь после полудня, все время был занят с людьми, а Люсю Веревкину вроде бы избегал — один раз обратился по делу и тотчас поспешил отойти. Она же смотрела на него вопрошающими, ждущими глазами, молчаливо спрашивая: «Ну как съездили, Павел Николаевич, нормально?»

Вчера почти весь день председатель провел в районе на совещании, в контору заглянул в самом конце работы, когда все уже разошлись. В своем кабинете он задержал Люсю ненадолго. Поглядывая в окно на улицу, словно его там что-то интересовало, Павел Николаевич сообщил ей, что Юрий теперь — отрезанный ломоть, женился, не спросясь родителей, и в Гремякино возвращаться не собирается. Выслушав горькую новость, Люся с минуту стояла перед председательским столом неподвижная, онемелая. Павел Николаевич тоже молчал, потом развел руками, точно хотел сказать: «Что поделаешь? Жизнь — сложная штука, полна неожиданностей». И по этому выразительному жесту она вдруг поняла, что отныне ей нечего ждать, не на что надеяться. Тот тайный огонек, который светил впереди, манил и звал к себе, сразу потух, как спичка на ветру.

Молчание затягивалось, тишина в кабинете становилась нестерпимой. И тогда, опомнившись от внезапного оцепенения, Люся сказала председателю, что желает счастья его сыну. В сущности, Юрий вправе был поступать как ему заблагорассудилось — ведь их ничто не связывало, кроме школьной дружбы. В ответ Павел Николаевич лишь вздохнул глубоко и шумно…

Домой Люся пошла не улицей, а огородами, чтобы не встречаться с людьми.

С сыном Павла Николаевича она училась в одном классе. Они вместе бегали купаться на реку, вместе ходили со школьниками на уборку колхозного картофеля. И вместе посадили весной в школьном дворе яблоньку в честь предстоящего окончания десятилетки. Уходя в армию, он спросил ее как-то возле клуба, будет ли она без него присматривать за деревцем, и она ответила искренне и просто, как вздохом: «Буду!» Потом они целовались до рассвета на бревне возле забора, и все, что происходило между ними в тот вечер, казалось им особенным, необыкновенно значимым, — такого никому еще не выпадало в жизни, такое было только у них. Они переписывались; он сообщал о том, как ему служится в армии, а она — о гремякинских новостях. В каждом письме он интересовался, как там поживает их яблонька, и она отвечала: «Растет, растет наша красавица!» Правда, в последний раз он отчего-то забыл об этом спросить, но она сама приписала в своем ответе: «А яблонька наша растет и растет!»