Андрей Фесенко – С добрым утром, Марина (страница 10)

— Понимаешь, серденько, тут ось яка ситуация, — говорила она дорогой. — Приехала к нам весной журналистка из Москвы. В черных перчатках, на высоких каблучках. Приехала и потребовала: туда везите да сюда. Ну, повозила я ее по селу, в дома к колхозникам заглянули. А через месяц в журнале «Агитатор» прочитали, будто у гремякинцев икон полно, верующих много, даже коммунисты ходят в церковь. Такое написано!.. Перепутаны имена, факты приведены трехлетней давности. Церковную ограду ремонтировал не лучший наш комбайнер Белов, а его однофамилец-дед. Никто из членов партии своих детей у попа не крестил… Было у нас открытое партсобрание, крепко поговорили по вопросам антирелигиозной работы, досталось тем, кто в свято старается не работать. А с выводами журналистки не согласились. Зачем же класть пятно на парторганизацию? Ото ж и написали для журнала возражение.

Евгения Ивановна разговаривала с такой доверительностью, будто знала Марину очень давно. Это было необычно для девушки, переполняло ее каким-то сильным, окрыляющим чувством.

Они миновали колодец с новым срубом, магазин, где несколько старух в белых платках раскланялись с проходившими…

— Нам в Гремякине треба жить и работать с чистой совестью, без всякой обиды в душе, — продолжала Евгения Ивановна. — А як же! Я зараз за правило взяла: собрания собраниями, но в дома к людям тоже заглядывай. Зайдешь, посидишь, спросишь о здоровье, о детишках. И ничего, привечают. Результаты есть: доброе слово действует лучше, чем приказ или ругань. Вот вспомнила, что завтра церковное свято, и решила опять зайти кое к кому, чтоб работу не сорвали…

В этих словах звучала та же мысль, какую Марина уловила еще там, в конторе, во время разговора с председателем. Но теперь Евгения Ивановна осветила какую-то другую сторону, очень важную и нужную. Марина слушала с вниманием, она старалась идти в ногу с пожилой женщиной, но поминутно сбивалась. Возле дома, крытого шифером, Евгения Ивановна сказала:

— Ось сюда и зайдем. Тут живет Толокнов, вдовец. Давно я его не бачила. Як он поживает без жинки?..

За калиткой залаял лохматый тощий пес, но тут же умолк. Он остановился в угрожающей позе, готовый каждую секунду кинуться на людей. Из дома никто не выходил.

— Ой, вражина! Хиба ж так жинок встречают? — укорила пса Евгения Ивановна.

С минуту она о чем-то думала. Марина заметила, как на ее лице проступала улыбка. И вдруг Евгения Ивановна рассмеялась:

— Никак, серденько, не отвыкну от украинской мовы. Родом я из полтавских Великих Сорочинец, из тех, про которые Гоголь писал. Читала, конечно?.. Вышла замуж за лейтенанта, привез он меня сюда, и вот уже двенадцатый год тут живу. Все деревенские университеты прошла: была счетоводом, библиотекарем, председателем сельсовета, а теперь секретарствую. Пора бы чисто по-русски говорить, а у меня то и дело подвертываются на язык: треба, бачу, чую. Даже кое-кто из гремякинцев употребляет теперь эти слова, когда со мной разговаривает…

Пес все так же угрожающе смотрел из-за калитки, а хозяин почему-то медлил выходить. Евгения Ивановна снова переменила тему разговора, должно быть, это было ее манерой — думать вслух.

— Ты, серденько, непременно зайди ко мне. План клубной работы набросаем. Повесишь в конторе. Жуков этого не делал, а ты делай, чтоб народ знал, яки проводятся в клубе мероприятия.

— Хорошо, я зайду, — с готовностью кивнула Марина.

Было странно, что она, как ни старалась, не находила в Евгении Ивановне тех черт особой строгости, требовательности, недоступности, какие связывались с ее представлением о партработниках. Что-то домашнее, открытое, доступное так и оставалось в этой женщине, похожей на учительницу, — оставалось и там, в конторе, и тут, на улице.

«По дворам ходит, со мной держится, как с равной», — подумала Марина, еще не зная, как отнестись к такому наблюдению.

Пока они стояли у калитки в ожидании, когда выйдет Толокнов, она успела оглядеться вокруг. Все ей нравилось: и эта улица с тополями и липами, и поблескивание Лузьвы за огородами, и голубое небо над головой. Хорошо в Гремякине! Почему-то Марине вспомнился Виктор Шубейкин в начищенных сапогах, его гривастые кони и то, как они мчались полями, прямо в разноцветье радуги. Приедет ли он на своих залетных, как обещал, или уже забыл о ней?..

— А вон и хозяин! — сказала Евгения Ивановна, приоткрывая калитку.

От крыльца торопливо шел мужчина в жилетке, с редкими волосами, а в дверях стояла трехлетняя девчушка в желтом платьице…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Дом тетки Лопатиной, у которой поселилась Марина, стоял недалеко от поросшей кустарником Лузьвы. Не дом, а картинка, как говорили в Гремякине, — с голубыми ставнями и резными наличниками, с массивной калиткой и скворечником над крышей. Надо миновать огород, засаженный картошкой, капустой, укропом, маком, перемахнуть тын, спуститься тропкой вниз — и вот она, река: тридцать шагов в ширину, в дружном ракитнике, с плавающими гусями и утками. Прыгай с бережка в воду, купайся сколько душе угодно, грейся да загорай на горячем золотистом песочке…

Сама тетка Лопатина, когда-то статная, красивая, а теперь поблекшая, болезненная с виду, уже не работала в колхозе, была на пенсии, вязала людям кофточки и чулки, пускала на постой квартирантов, тем и жила. Старые гремякинцы хорошо помнили ее веселой, бойкой комсомолкой в кумачовой косынке, верховодившей деревенскими девчатами, а после войны, когда недоставало мужчин, она была несколько лет колхозным бригадиром, ходила с осени до весны в стеганом ватнике и кирзовых сапогах, научилась курить, сплевывать сквозь зубы. Муж ее долгие годы работал в сельсовете секретарем, все считали его человеком справедливым, толковым, отзывчивым. Может, потому это уважение и передалось после его смерти на всю семью, дружную, работящую, приметную во всей округе.

Лопатиха вырастила троих сыновей, рослых, белобрысых, обходительных с родителями и людьми, но старший, связист, кавалер орденов Славы, погиб вместе с отцом на Днепре, а средний, сержант-минометчик, — в Карпатах. В живых остался младший из Лопатиных — Сергей Сергеевич, сапер. Вернувшись домой с позванивающими при ходьбе медалями на груди, он сразу женился и неистово, самозабвенно стал работать в колхозе. Он был мастером на все руки, умел бондарить и слесарничать, рыть колодцы и складывать печи, но особенно искусно владел топором и рубанком. Пожалуй, не сосчитать в Гремякине и окрестных селах всего сделанного этим человеком, не пересчитать построенных им домов, новых крылечек. Его плотницкая бригада воздвигала в колхозе все хозяйственные постройки, мост через Лузьву, клуб и многое, многое другое. Даже теперь те из гремякинцев, кому он помог построиться, говорили о его работе с уважением.

— Лопатинское мастерство! Такой плотник и в Москве на ВДНХ не подведет. Может марку показать.

Но жить долго в деревне сын тетки Лопатиной не захотел, насмерть разругался в колхозном правлении, с односельчанами, с бригадой. Матери он объяснил, что не видит дальнейшего смысла жить в Гремякине: работает за троих, от темна до темна, а получает на трудодни один пшик. Вот и распростился он с колхозом, уехал вместе с женой в Сибирь на новостройку. Вернулся он уже заметно оплешивевший, с глубокими складками на щеках, но все еще крепкий, представительный. Построил матери новый дом на пригорке, ладный, просторный, с чудо-крылечком, пожил в деревне год-другой и снова подался в областной город на строительство химкомбината, а потом и жену с сынишкой затребовал к себе. Теперь он со всем своим семейством лишь летом, во время отпуска, навещал мать. Приезжал, наводил во дворе порядок, стучал где надо топором, подпиливал, приколачивал, подкапывал и, отведя за домашней работой душу, насладившись деревенской жизнью, уезжал в город. Дом сохранялся, как игрушка, выделяясь своей красотой и аккуратностью.

— Когда же ты, сынок, насовсем вернешься домой? — спрашивала его мать перед расставанием.

— А когда порядочек в деревне устроится, — невозмутимо отвечал ей сын.

— Да ведь его самим надо наводить, а не ждать этих, как их, варягов разных! — возражала недовольная мать.

Поглаживая кончики усов, сын снисходительно усмехался:

— Э-э, мать!.. Все слова, слова, слова. Как в старинной песне поется.

— Ноне мы стали работать спокойно, хорошо, планы свои знаем, — пыталась она пояснить сыну теми же словами, какие не раз говорил односельчанам председатель колхоза.

Но сын отмахивался от нее, возражал добродушно:

— Э, мать, брось агитировать. Коли ненужным оказался я в колхозе и разошлись наши пути-дороги, нечего теперь вздыхать. Что с возу упало, то пропало. Я уже к новостройкам прикипел. Будь здорова и приезжай к нам в гости, поживи в городе.

Помахав рукой на прощание, он увлекал со двора сынишку и жену, шел по улице важной, неторопливой развалочкой человека, знающего себе цену, но уже равнодушного ко многим деревенским хлопотам и заботам. А мать стояла у калитки и смотрела ему вслед, пока он не скрывался из виду, смахивала концом платка слезы с морщинистых блеклых щек. Она спрашивала себя, кто виноват в том, что сын отдалился, стал ненужным в деревне, и не находила ответа…

Обо всем этом Марина узнала в первый же день знакомства с теткой Лопатиной. Девушку привел к ней в дом колхозный сторож дед Блажов. Хозяйка предоставила квартирантке свою кровать у окна, высокую, пружинистую, с горкой подушек, а сама перешла ночевать пока на печь. В большой комнате, заставленной цветами в горшках, увешанной семейными фотографиями, на которых в разных позах красовались три молодца лопатинской породы, было уютно, чисто; каждая вещь стояла на своем месте. Да и сама хозяйка, этакая неторопливая, медлительная утица, ходила по дому опрятно одетая, будто с минуты на минуту поджидала приезда Сергея Сергеевича…