Андрей Федин – Таких не берут в космонавты. Часть 1 (страница 44)

— Разумеется.

Я понял руку, щёлкнул пальцем — привлёк к себе внимание Черепанова.

Алексей взглянул на меня, растерянно моргнул.

— Лёша, мороженое тает.

Я указал ему на креманку с мороженым. Алексей нашёл её взглядом — будто бы только что впервые её увидел. Он придвинул креманку к себе, ковырнул в ней ложкой.

— … Любовь зрителей, это всё, в чём нуждается настоящая актриса… — говорила Клубничкина.

Она не спускала с меня глаз, кончиками пальцев охотилась за моей рукой. Ни черноволосая Галина, ни разомлевший при появлении Светы Черепанов, ни чуть охладившая мороженым своё недовольство Иришка в разговоре не участвовали. Клубничкина толкала речь — я временами поддерживал её короткими репликами. Салаты и сосиски уютно улеглись у меня в желудке. Я допил сок, приступил к поглощению глазированной булки. Запивал её тёплым лимонадом. Чувствовал: сытость и монотонный голос Клубничкиной навевали сонливость. Взгляд Светиных зелёных глаз меня не тревожил — меня всё больше беспокоил заполнившийся мочевой пузырь.

Я пробежался взглядом по залу — табличек с буквами «М» и «Ж» на стенах не заметил. Обратился за подсказкой к двоюродной сестре: поинтересовался у неё наличием в кафе уборной. Лукина испачканной мороженым и шоколадом десертной ложкой указала мне в направлении входа в кафе и гардероба. Я кивнул. Заметил, что Света Клубничкина взяла паузу в монологе. Она будто прикидывала, какое отношение заданный мною Иришке вопрос имел к её рассказу о «вечном в искусстве», «поисках вдохновения», «предназначении» и «цели в жизни». Я отлепил своё бедро от Светиного колена, выбрался из-за стола.

— Я с тобой! — известил меня Черепанов, тоже налегавший сегодня на лимонад.

На выходе из туалета я столкнулся с Тюляевым.

Грозно щуривший глаза Геннадий преградил мне дорогу в зал кафе. Поверх его плеч на меня хмуро смотрели братья Ермолаевы. У меня за спиной недовольно засопел Черепанов.

— Поговорим? — спросил Гена.

Он выставил вперёд руку: с открытой ладонью. Но не прикоснулся к моей груди. Сверлил моё лицо взглядом.

Жидкие чёрные усы на его верхней губе изогнулись дугой.

— О чём? — спросил я.

Почувствовал, что от Геннадия пахло одеколоном. Уловил древесно-мускусные нюансы аромата, запах хвои.

— Ты знаешь, о чём, — заявил Тюляев. — Москвич, не прикидывайся дураком. О Светке.

У меня за спиной кашлянул Черепанов.

Я кивнул.

— Ладно. Давай. Поговорим.

Попятился обратно в помещение уборной.

Тюляев и Ермолаевы вошли туда вслед за мной, прикрыли дверь.

— Говори, — сказал я. — Слушаю тебя внимательно.

Остановился около ближайшей к выходу раковины. Посмотрел Тюляеву в глаза.

На мгновение мне почудилось, что я беседовал сейчас со своим старшим сыном. Тот тоже в подростковом возрасте на меня временами посматривал вот так же: с вызовом и с плохо скрытой обидой во взгляде.

Геннадий указал на меня пальцем. Но не прикоснулся ко мне и сейчас.

— Не лезь к Светке! — сказал он. — Ты слышишь меня, Пиняев?

Я снова кивнул.

Ответил:

— Слышу. Слышу, но не понимаю.

Я пожал плечами. Рассматривал карие глаза Тюляева.

Геннадий поднял руку выше — теперь кончик его чуть изогнутого указательного пальца смотрел на мой подбородок.

— Не лезь к Светке, — повторил Гена.

Я не сдержал улыбку: уж очень точно Тюляев изобразил моего вспыльчивого сынишку.

Покачал головой и сказал:

— Поясни, Гена. Не понимаю.

Тюляев поиграл желваками на скулах.

— Что тебе не понятно, московский мальчик? — спросил он.

— Выясняю значение термина «лезть». Что ты имел в виду?

Геннадий спросил:

— Самый умный, да?

— Поумнее многих, — согласился я. — Но чужие мысли не читаю. Поэтому и переспрашиваю. Подозреваю, что мы с тобой, Гена, по-разному трактуем слово «лезть». Ни под юбку, ни за пазуху я к Клубничкиной руки не совал. Во всяком случае, пока.

Геннадий вздрогнул, будто я наступил ему на ногу. Он стиснул зубы — я услышал их скрежет.

— А если бы и «полез»? — спросил я. — То… что?

Я развёл руками.

Сказал:

— Геннадий, какое твоё дело до меня и до Клубничкиной? Ты вообще, кто? Её родственник? Или её муж? Какие у тебя могут быть ко мне претензии? С какой стати? Не ты ли, Гена, сейчас «лезешь» не в своё дело?

Тюляев сверкнул глазами. Но он и сейчас не вцепился в мой джемпер, как это во вторник сделал его приятель. Тюляев уже не указывал на меня пальцем — он сжал пальцы в кулак.

Геннадий опустил руку, приподнял подбородок. Его глаза оказались почти на уровне моих глаз.

Секунд пять мы молчали, бодались взглядами.

Чёрные волоски на верхней губе Тюляева смешно топорщились, будто иглы ежа. Я улыбнулся.

— Давай, москвич, — сказал Геннадий. — Один на один. Как мужики. Прямо сейчас.

Он приблизился ко мне на полшага.

Я почувствовал: запах одеколона усилился, к нему добавился и запашок табачного дыма.

— Здесь? — спросил я.

Развёл руками. Заметил, как переглянулись браться Ермолаевы.

Почувствовал, как Черепанов дёрнул меня сзади за джемпер.

— Вася, не надо! — сказал Алексей. — Услышат шум. Позовут дружинников. Вас задержат за драку в общественном месте. И отведут в отделение к его папаше. Потом ещё и в школу бумагу пришлют. И в комсомол. Тебе оно надо?

Я не обернулся, всё ещё глядел Геннадию в глаза.

Тюляев пренебрежительно скривил губы. Посмотрел мимо моего плеча. Фыркнул.

— Никого не позовут, — сказал он. — Не ссы, Черепушка. Что ты придумал? А если и позовут…

Геннадий посмотрел мне в лицо.

— Скажешь, москвич, что я первый начал, — заявил он. — Я отнекиваться не стану. А потом уж как-нибудь… разберусь.

Тюляев расправил плечи, выпятил грудь.

Я ухмыльнулся: вспомнил, что мой старший сын вот так же вёл себя перед схватками во время соревнований.