Андрей Федин – Статус: студент. Часть 2 (страница 31)

Наташа пошелестела бумагой и произнесла:

— Я всё. Дочитала.

Я обернулся.

Зайцева сняла очки, потёрла руками уставшие от чтения глаза.

— Что скажешь? — спросил я.

Наташа подняла на меня взгляд, сощурилась и покачала головой.

— Максим, это… ужасно.

Я улыбнулся и сказал:

— Хорошее начало отзыва. Обнадёживающее.

Зайцева вздохнула.

— Максим, я…

— Стоп! — скомандовал я.

Наташа замолчала.

— Подожди немного, — попросил я.

Убрал со стола папку и бумаги (переложил их на кровать Мичурина). Вернул на столешницу бутылку (на время Наташиного чтения убрала её в морозилку). Расставил вокруг бутылки тарелки с закусками — разложил на них едва ли не всю найденную в холодильнике еду. Установил на стол открытые консервные банки со шпротами и с сардиной (вдохнул запах масла и пряностей). Наташа повертела головой: проследила за моими манипуляциями. Я уже выяснил, что сегодня она не ела: ни в Питере, ни в поезде, ни уже здесь, в Москве. Звякнул чисто вымытыми стаканами (на всякий случай убедился, что в тех никто не поселился). Тут же их наполовину заполнил.

Наташа вскинула руку и заявила:

— Максим, нет! Я пить не буду.

— Надо, Наташа, — сказал я. — Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть-чуть.

Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть-чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.

Наташа это заметила — нахмурилась, надела очки.

Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:

— Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.

Зайцева тряхнула головой.

— Максим, я вообще не пью…

— Мы будем не пить, а лечиться, — заверил я. — В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы-то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.

Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.

Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.

Я отсалютовал стаканом и сказал:

— Первую пьём до дна. Давай.

— Максим, нет…

— Пей уже и не спорь! — сказал я. — Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?

Я показал Наташе пример.

Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.

Скомандовал:

— Закусывай!

Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.

Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.

— Вот и молодец, — похвалил я. — Вот и умница.

Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.

Сказал:

— Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?

Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.

Она укоризненно покачала головой и сообщила:

— Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…

Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.

— … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, — сказала она. — Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст — они встали туда, куда случайно приземлились.

Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:

— Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация — это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?

Зайцева кивнула.

— Интересно, — сказала она.

Я вскинул руки и заявил:

— Ты меня не поняла. Интересно или интересно — это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…

Я сделал паузу: задумался.

Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.

— Скажешь тоже… опытный писатель, — произнесла Зайцева.

Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.

— Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, — напомнил я. — У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал — со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.

Я кивнул в сторону Васиной кровати.

Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.

— Ну, если с этой точки зрения… — произнесла она.

— С этой, — подтвердил я. — Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.

Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.

Зайцева тряхнула головой и сказала:

— Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…

— … Костяк любого предложения, — сказала Зайцева, — это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.