Андрей Федин – Проект "Будущее". Часть 1 (страница 2)
Я посмотрел на тетрадь.
— С середины девяностых годов я занимался вот этими самыми литий-ионными аккумуляторами. Литий-кобальтовыми, литий-никель-марганец-кобальт-обсидными, литий-никель-кобальд-алюминий-обсидными, литий-марганцевыми, литий-железо-фосфатными, литий-титановыми… да много ещё какими. При мне начались исследования натрий-ионных аккумуляторов. Плотность энергии у них ниже, чем у литий-ионных. Но они дешевле, да и безопаснее. Думаю, что за ними будущее. Когда их доведут до ума. В две тысячи восемнадцатом году я вышел на пенсию. В двадцатом похоронил жену. В две тысячи двадцать шестом году я умер.
Дед приподнял брови и спросил:
— Ну, и как оно?
— Что?
— Умирать.
— Не знаю, дед. Помню только, как потемнело в глазах. Такое случалось и раньше: перед обмороками. Но на этот раз я очнулся не там, где упал. Открыл глаза в комнате общежития, в Москве. В сентябре тысяча девятьсот семьдесят первого года. Обнаружил, что мне снова двадцать один год. Вот это было приятное открытие, дед. В двадцать один год чувствуешь себя намного лучше, чем в семьдесят шесть. Никакого радикулита и простатита. Ни гипертонии, ни ортостатической гипотензии. Колени не болят. В волосах ни намёка на седину. Сердце работает, как хорошо смазанный мотор. Молодость — это прекрасно, дед.
Я ухмыльнулся.
— Но даже не это главное. Представь себе, дед: мама и папа ещё живы. Ромка живой. И ты, дед — тоже. Я первым делом рванул в Тольятти. Обнял маму и отца. Они сейчас такие молодые! Как дети, честное слово. Долго доказывал им, что у меня всё нормально. Мама подумала, что я влюбился. Папа, как и ты, заподозрил, что меня отчисляют из университета. Не представляешь, дед, какое это счастье снова услышать их голоса. Я пробыл у них неделю. Потом вернулся в Москву и утряс кое-какие дела. Вчера я снова обнял Ромку. Дед, я… он такой… на тебя похож, между прочим. Много лет его не видел. Даже дольше, чем родителей.
Евгений Викторович хмыкнул и сказал:
— Ты меня вчера чуть не раздавил. Когда сгрёб в охапку. Точно: Медведь.
Дед Женя приосанился — табурет под ним жалобно застонал.
— Честно скажу, дед: тебя я плохо помню. Мне пошёл только двадцать второй год, когда ты умер. А сам я почти дотянул до семидесяти шести. Не видел тебя больше полувека. Вчера с тобой будто бы заново познакомился, когда сюда приехал. Папа в шестьдесят лет будет таким же, как и ты сейчас: с такой же шапкой из седины на голове. Эти серые мешки под глазами — наша семейная черта. Я тоже после сорока выглядел по утрам так, будто никогда не выходил из запоя. Это всё от стресса. И из-за плохого сна. Сейчас даже не верится, что сплю беспробудно всю ночь. Утром просыпаюсь свежий, как огурчик. Невероятное ощущение.
— Да уж, — сказал Евгений Викторович.
Он отвлёкся на чай. Посмотрел на меня поверх чашки — оставленная в чашке ложка чудом не угодила ему в глаз.
Сердце у меня в груди билось спокойно, словно я беседовал с дедом о погоде, а не признавался ему в сумасшествии.
— Когда, говоришь, я умру? — спросил дед Женя.
Я не почувствовал в его голосе ни ноток тревоги, ни удивления.
— Двенадцатого декабря, — повторил я.
Евгений Викторович хмыкнул и покачал головой.
— Много народу пришло на похороны? — поинтересовался он.
— Много, дед. Половина нашего двора. Твои дети приехали. Внуков было пять штук, включая меня. С твоей работы прибыла делегация. Какие-то незнакомые мне люди явились — я всех твоих друзей не знаю. Много ветеранов там видел. Однополчанин твой из Белгорода приехал. Тот, который без ноги. Всех я не рассматривал, дед. Не до них было. Подморозило тогда. У Ромки руки замёрзли. И щёки — он плакал. Ты представляешь моего младшего брата плачущим? Соседку нашу помню: Веру. Тоже рыдала. Много кто рыдал, дед. Не только твои родственники. На моих похоронах народу наверняка поменьше было. Мало кто из моих друзей до них дожил.
Дед Женя улыбнулся.
— Хорошую жизнь прожил, значит, — сказал он, — раз столько народу собралось.
Евгений Викторович дёрнул седой головой, снова пригубил чашку. Звякнула о край чашки ложка. На этот звон откликнулась птица на улице: она громко зачирикала едва ли не около нашего окна.
Дед Женя вздохнул, направил свой взгляд на меня.
— Так значит, ты пожил больше меня, внук? — спросил он. — Большим учёным стал, начальником…
Евгений Викторович одобрительно кивнул.
Я пожал плечами, ответил:
— Ерунда всё это, дед. Учёный из меня получился весьма посредственный. Оттачивал чужие идеи — не более того. Много работал. Часто в ущерб здоровью и семье. Сомневаюсь, что хоть один из моих детей явился на похороны. Они лет тридцать со мной через губу разговаривали: с тех пор, как встали на ноги. Тут мне гордиться точно нечем. Променял семью вот на эти дурацкие аккумуляторы. Да и любвеобильный был… слишком. Женщин рядом со мной всегда много крутилось. Даже на старости лет кружили вокруг меня, как то вороньё. Видели во мне богатого папика. В общем, наделал я глупостей, дед. Но то было не со зла.
Дед Женя кивнул.
— Верю, что не со зла, внук. Ты парень хороший. Моя порода. Все люди совершают ошибки. Уж я-то знаю.
Евгений Викторович улыбнулся и спросил:
— На новую жизнь какие планы? Снова аккумуляторы?
Дед Женя прикрыл ладонью мою тетрадь, в которую пока даже не заглянул.
Я скривил губы.
— Посмотрим, дед. В универ сейчас точно не вернусь. Есть дела и поважнее, чем аккумуляторы.
— Хм. Это ты точно заметил, Санёк. Аккумуляторы — не главное.
Дед Женя потёр гладко выбритый подбородок и спросил:
— В будущем-то, как? В том, которое ты видел. Анджелу Дэвис освободили? Показали американцам Кузькину мать во Вьетнаме? Построили в СССР коммунизм? Или всё ещё топчемся в этом развитом социализме? Что придумали наши учёные, кроме этих твоих литий-ионных аккумуляторов? Как там, в космосе? Построили города на Луне? Сколько человек проживало на Марсе в этом твоём две тысячи двадцать шестом году? Какие интересные фильмы сняли? Про детей своих расскажи. Кем они стали? Ромка-то наш устроил выставку своих картин? Так и рисовал всю жизнь чернилами? Или всё же взялся за краски?
Дед показал рукой на мою чашку.
— Ты чай-то пей, Санёк. Остынет ведь. Пей и рассказывай.
Я придвинул к себе чашку и сказал:
— Ромка чернилам не изменил. Убили его. В Тольятти, в девяносто втором году…
Я отвёл взгляд от лица деда, посмотрел за окно — на ярко-голубое небо. Солнечный свет снова померк, точно убоялся моего мрачноватого рассказа. Я говорил тихо, отвечал на заданные дедом вопросы. Невольно вспомнил ту улыбку, которой меня вчера встретил мой младший брат Ромка. Папа и мама в этой жизни просто помолодели. А вот Ромка вообще превратился в нескладного одиннадцатилетнего школьника, в пионера. Сегодня утром я проснулся по сигналу будильника. Понаблюдал за тем, как мой младший брат перед походом в школу повязал себе на шею красный галстук. Проводил Ромку до школы — до той самой, где много лет назад учился и я. После похорон деда я в Красношахтинский больше не приезжал. Ромкины вещи отец перевёз в Тольятти без меня. Поэтому город для меня совсем не изменился: остался тем же, каким я его и помнил с детства.
— … Вот как-то так, дед, — завершил я свой краткий рассказ.
Дед Женя в очередной раз хмыкнул и заявил:
— Да, уж. Хорошего мало. Не таким я представлял будущее.
Евгений Викторович взял в руку чашку. Заметил, что та пуста — снова нахмурился и стукнул чашкой по столешнице (звякнула в чашке ложка). Дед Женя потёр подбородок, задумчиво посмотрел поверх моей головы.
— Точно таким же будущее уже не будет, — сказал я. — Уж точно: не для нашей семьи. Ромка в Тольятти не поедет. Даже если ты… мы с ним останемся тут вдвоём. Это я тебе, дед, гарантирую.
Евгений Викторович решительно тряхнул головой и сказал:
— Таким не будет.
Он опёрся ладонями о столешницу. Стол пошатнулся под его немалым весом, натужно скрипнул. Дед Женя встал на ноги. Привычным движением рук заправил белую майку в синие тренировочные штаны. Я улыбнулся. Отметил, что в той, в прошлой жизни, после шестидесяти лет я сутулился вот точно так же, как и дед Женя сейчас. Дед словно услышал мои слова: выпрямил спину, расправил плечи. Ростом он был чуть пониже меня: примерно метр и девяносто сантиметром. Да и в плечах поуже. Но всё равно выглядел здоровяком даже в свои шестьдесят шесть лет. Евгений Викторович задел моё лицо взглядом (он по-прежнему хмурился). Шаркнул тапками по полу — направился в прихожую. Я уделил внимание остывшему чаю: сладкому — сейчас я не сидел на диете, да и с сахаром у меня в крови было всё в порядке. Услышал, как дед остановился в прихожей и покрутил диск на телефонном аппарате.
«Неужто скорую мне вызовет? — подумал я. — Лечить от белой горячки будут?»
Я обернулся.
Увидел стоявшего спиной ко мне деда.
Евгений Викторович поднёс телефонную трубку к голове, громко и чётко произнёс:
— Пророк проснулся. Жду.
Глава 2
Дед Женя почти беззвучно опустил телефонную трубку на рычаг. Развернулся на месте — под ногами у него скрипнул паркет. Дед направился в одну из комнат. Я услышал шарканье его шагов. Шаги стихли. Скрипнули дверные петли шкафа — в комнате деда. В кухне будто бы притушили свет: солнце за окном снова очутилось за тучей. Я опустил на стол чашку, мысленно повторил слова деда Жени: «Пророк проснулся. Жду». На вызов санитаров из психоневрологического диспансера дедов короткий монолог не походил. Не прозвучал он и как вызов скорой помощи, милиции или пожарных. Сердце в моей груди забилось чаще, словно дедов звонок меня встревожил. Я вновь услышал скрип паркета и шарканье шагов.