Андрей Федин – Красавчик. Часть 1 (страница 25)

– Какая наглая девчонка, – пробормотала Кудрявцева.

Она покачала головой.

– Зато весёлая, – произнёс я.

Махнул рукой подружкам курносой девицы – те смущённо опустили глаза и радостно зашушукались. Краем глаза заметил промелькнувшее справа от меня светлое пятно: шляпу. Но уже через мгновение разочаровано усмехнулся…

– По-твоему, я скучная? – спросила Валентина.

Курносая остановилась рядом с подругами – я услышал её звонкий смех.

Валя пристально посмотрела мне в глаза.

– Я такого не говорил.

– Но подумал, – заявила Кудрявцева.

Она тряхнула головой, нахмурилась.

Я проводил взглядом обладательницу соломенной шляпы: невысокую толстушку в красном купальнике.

Повернулся к Валентине и сообщил:

– Так и знал, Валя: не умеешь читать мысли.

– … Вы схемы разруба говяжьей полутуши в магазинах видели? – говорил Давтян. – Это так называемая смоленская схема. В смоленской схеме говядину делят на куски первого, второго и третьего сорта. Такой схемой рубщики в Москве давно не пользуются. Мы используем в работе московские и ростовские разрубы. В таких разрубах говядины второго сорта не бывает. Всё идёт первым – кроме голяшек и зареза. Да и зарез частенько сбагриваем, как первый сорт. Это считается высшим пилотажем. Не всякий рубщик такое проделает правильно: чтобы всё прошло гладко, и куски получились красивыми и товарными. Такое выходит лишь у настоящих мастеров.

Я лежал на животе; чувствовал, как припекали кожу на плечах солнечные лучи. Слушал шум прибоя и крики чаек. Прислушивался и к звукам голоса Нарека – Давтян делился с нами тонкостями своей профессии.

– Мой приятель практикует ростовский разруб, – сообщил Нарек. – При этом разрубе кусков из одной лишь мякоти не бывает. Кости в них есть всегда. Но выглядят куски неплохо, нравятся покупателям. Вот только они не нравятся… нужным людям. Потому что такие люди приходят к нам за хорошим мясом, а не за костями. Потому все эти важные товарищи идут не в магазин моего приятеля, а в наш гастроном. Заходят сразу через служебный вход, спрашивают Нарека Давтяна. Вежливо со мной здороваются, справляются моим здоровьем. Получают то, зачем пришли: хорошие куски без единой кости. Видели бы вы, как они меня за это благодарят!

Я повернул голову и приоткрыл глаза. Заметил улыбку на Валином лице и радостный блеск в глазах Нарека. Увидел, как нахмурился Александров. У Аркадия над головой застыло солнце – сейчас оно походило на нимб.

– Напек, обычные покупатели магазина тебя тоже благодарят, когда ты продаёшь им зарез и кости по цене мяса первого сорта? – спросил Аркадий.

– О чём ты говоришь, Арик? Я рубщик мяса, а не кассир. Я ничего не продаю. Даже не прикасаюсь в магазине к деньгам. Всё мясо в нашем гастрономе оплачивают через кассу. Все, без исключения. Даже твои начальники. Потому что у нас в стране все равны, разве ты это не знаешь? Мне привозят полутуши. Я рублю их на куски. Выполняю и даже перевыполняю план, как того хочет наше родное государство. Списания отходов у меня почти не бывает. Я не раздаю хорошие куски под видом третьего сорта. Третьего сорта мы продаём совсем чуть-чуть: меньше, чем в гастрономе на соседней улице. Потому что у меня действительно золотые руки!

Давтян показал нам свои ладони.

– Видел я, какое мясо продают у нас в московских магазинах, – сказал Александров. – Выглядит оно красиво. Но потом оказывается, что мяса в этих кусках почти нет. Зато там много костей, которые спрятали под тонким мясным слоем, как косточку в персике.

Аркадий взмахнул рукой, недовольно скривил губы.

– Ты странно рассуждаешь, Арик, – произнёс Давтян. – Ты ведь сам видел в магазинах схему рубки полутуши. Где ты на ней заметил, что кости в продажу не идут? Поэтому… всякие получаются куски. Тебе ведь не навязывают покупку мяса насильно. Хочешь, бери. Хочешь, поищи куски получше. Или подожди, пока выкинут на прилавок свежий разруб…

– Из которого уже вырезали все лучшие куски.

– Эти куски, Арик, в магазине не украли. Их тоже приобрели люди: обычные советские граждане. Они честно оплатили мясо через кассу магазина по чётко установленной государством цене.

– Только одни покупают по этой цене вырезку, а другие берут за те же деньги кости, – сказал Аркадий.

Давтян развёл руками – тень от его руки скользнула по песку у меня перед лицом.

– Ты странно рассуждаешь, Арик. Коровья или свиная полутуши состоят не только из вырезки. Там всякое мясо есть…

– Вот только у честного продавца вырезка всегда попадает на прилавок, – сказал Александров. – А у таких… у нечестных рубщиков вырезку делят ещё в подсобке.

Давтян покачал головой.

– Странные вещи ты говоришь, Арик. Честный, нечестный… по отношению к кому? Рубщик мяса – это не народный судья. Он не за соблюдением законов следит. Он рубит мясо: вот его работа. Магазины это мясо продают. Люди мясо покупают. В законе не написано, что мясо должен купить этот человек, а этот купить мясо не может. Только… наивные люди трактуют советские законы по-своему. Но наивные продавцы в торговле надолго не задерживаются. Их быстро увольняют: увольняют по закону. Потому что первая же проверка находит в работе таких продавцов… и рубщиков мяса огромное количество нарушений. Поверь мне, Арик: так и случается.

Александров хмыкнул.

– В работе других продавцов эти проверяющие ничего не находят? – сказал он.

– Хорошие продавцы… и рубщики мяса всегда находят с людьми из проверяющих организаций общий язык. Потому что мы, Арик, живём в современном цивилизованном социалистическом обществе, где человек человеку товарищ и брат. Покажи человеку, что ты его друг – он ответит тебе тем же… чуть позже. У меня в Москве много друзей, Арик. Со мной дружат даже многие твои начальники. Они не считают Нарека Давтяна преступником только из-за того, что он по-дружески сэкономил им время, и сам выбрал для них хороший кусок мяса! Ведь это же не преступление, правда? Я просто хороший человек, Арик, и никогда не отказываю своим друзьям в помощи!

Давтян шумно вздохнул.

– Нарек, не обижайся, – сказала Ольга Порошина. – Аркадий не хотел тебя обидеть. Ведь так же, Аркадий?

Александров растеряно моргнул.

– Нет, я…

Нарек поджал губы, покачал головой.

– Что ты, уважаемая Оля, – произнёс он. – Я совсем не обиделся. Разве могут меня обидеть слова человека, который совершенно не разбирается в правилах советской торговли? Такому человеку я просто сочувствую. Искренне. Хотя… признаю: я немного вспылил. Потому что вступился за людей своей профессии. Обидно, Оля, что не все советские граждане понимают нашу важность для общества. Вот, что меня расстроило и всегда расстраивало. Я уже не в первый раз слышу о том, что бывают честные учителя, врачи… и честные милиционеры. При этом все считают, что продавцы… и рубщики мяса – жулики и прохвосты! Это лживое и обидное утверждение!

– Я такое не говорил, – сказал Александров. – Я только уточнил, что…

– Мальчики, не ссорьтесь! – воскликнула Рита. – Лучше посмотрите туда.

Она указала рукой поверх моей спины.

Нарек и Аркадий ещё секунду бодались взглядами. Затем оба повернули головы, взглянули в указанном Ритой направлении. Туда же посмотрели Порошины, Кудрявцева и Василий (Вася удивлённо взмахнул ресницами и приоткрыл рот). Я приподнял голову и обернулся. Увидел на песке пляжа в двух десятках шагов от себя… пальму. Её придерживал рукой черноволосый усатый мужчина-фотограф. На груди у него красовался фотоаппарат с коротким объективом, прикрытым чёрной крышкой. Около мужчины выстроилась очередь из десятка человек: мужчина выдавал людям чёрно-белые фотографии.

Я вспомнил о фотографии, которую мне вручил Сергей Петрович Порошин (там, в двухтысячном году): о той, которая сейчас лежала в рюкзаке вместе с документами на имя Сергея Юрьевича Красавчика. На этой фотографии тоже были видны море, песок и пальма. Пальма на старом фото выглядела настоящей. Как казались счастливыми и улыбки на лицах Петра, Ольги, Валентины, Риты, Васи и Серёжи, которые сфотографировались на этом пляже в прошлый раз вшестером (случилось это в «другом» тысяча девятьсот семидесятом году). На той чуть пожелтевшей фотографии была надпись: «Чёрное море, пансионат „Аврора“, 1970 год».

– Сколько стоит одна фотография? – спросил Пётр.

Порошин вынул из пачки сигарету, повертел её между большим и указательным пальцами.

– Сейчас узнаю, – пообещала Рита.

Она устроила пробежку к фотографу – Нарек, Аркадий и Пётр засмотрелись на её подрумяненные загаром ноги.

Пётр закурил.

Рита вернулась и сообщила:

– Пятьдесят копеек стоит маленькая фотография и рубль большая.

Порошин взглянул на жену, выдохнул в сторону моря струю серого дыма и сказал:

– Солнышко, зачем нам большая фотография? Мы же её домой целой не довезём. Нам хватит и той, что за пятьдесят копеек.

После обеда Давтян и Александров отправились с визитом вежливости в четыреста седьмую комнату, где проживали Валя, Рита и Серёжа. Приглашение на это посещение мы получили от Риты и Валентины утром на пляже. Нарек и Аркадий этим приглашением воспользовались (надели свежие рубашки, брызнули на себя одеколоном). Я с ними на четвёртый этаж не пошёл. Сказал, что вздремну перед очередным походом на пляж. Остался в комнате, взял с тумбочки Нарека журнал «Советский экран» и завалился на кровать.