Андрей Федин – Честное пионерское! Часть 2 (страница 3)

— Миша! — снова крикнула Каховская. — Иванов! Иди сюда! Я заняла нам места.

Последнюю фразу Зоя произнесла едва ли не в полной тишине. Потому что школьники замолчали, повернули лица в сторону председателя Совета отряда — потом (мне почудился скрип детских шейных позвонков) едва ли не все ученики четвёртого «А» класса посмотрели на меня (и учительница — тоже). Я услышал шелест шепотков: «Припадочный». Отметил: меня заметили. Все, кто находился сейчас в классе. Даже Света Зотова пробежалась по моему лицу оценивающим взглядом (будто прикидывала: стоит ли брать такую игрушку или лучше вернуть её обратно в чулан). Вот только я этому событию не обрадовался (да и не расстроился). Потому что всё ещё не представлял себя вовлечённым в общественную жизнь и интриги четвероклассников.

Я не взял театральную паузу (хотя мелькнула такая мысль). Поправил на плече лямку, поспешил к Каховской. Переступил через чью-то выставленную ногу (в следующий раз обязательно на неё наступлю). Улыбнулся следившей за моим «торжественным шествием» классной — учительница нервно дёрнула щекой. Прочёл в её взгляде настороженность: женщину явно уже оповестили, кто такой Миша Иванов (Припадочный) и какие могут быть из-за него проблемы. Подумал: «Да разве ж это проблемы? Ей бы сюда нескольких одноклассников моего старшего сына — тех, что дышали клеем. Или парней из класса моего младшего — тех, что угробили себе психику компьютерными играми. Миша Иванов показался бы ей идеальным учеником».

Зоя Каховская сдвинула свой стул ближе к окну, предложила мне присесть около прохода. Я не возражал. Бросил на парту сумку — рядом со стопкой потрёпанных учебников (ради них я сумку сегодня и взял), поправил съехавший набок узел пионерского галстука. Зоин выбор парты не одобрил, но и не раскритиковал (хотя раньше рядом с учительским столом не сидел). Но мысленно похвалил девочку за храбрость: Каховская не побоялась «засветиться» рядом с Припадочным (хотя наверняка уже представляла, как на её поступок отреагирует та же Света Зотова). Не удержался — показал Зотовой язык (в моём репертуаре подобных чудачеств не было — похоже, что я воскресил один из жестов Миши Иванова). Света ошарашенно выпучила глаза.

А я уселся на старенький деревянный стул (помнил такие — ёрзать на них опасно: в штаны впивались занозы). Отметил, что поступок Каховской вызвал у некоторых учеников (в основном, у девочек) ехидные улыбки, породил удивлённые шепотки. Но ни я, ни Зоя на поведение детей внимания не обратили. Каховская не замечала реакцию одноклассников демонстративно — разглядывала обложки учебников. А меня совершенно не интересовало мнение десятилетних детишек. Мои мысли сейчас были вне этого класса — там, в учительской, где мой отец беседовал с коллегами (я сомневался, что он будет сегодня вести «Урок мира»). На линейке я его пару раз всё же увидел (мельком, когда школьники дружной гурьбой топали к входу в школу).

Я подсчитал (теперь уже свои) учебники. Обменялся короткими фразами с Зоей Каховской. Бросил взгляд за окно — оценил вид (трава, кусты, небо). Бегло просмотрел подтёртые надписи на парте — узнал об интересах современных школьников (ни одного слова из трёх букв не обнаружил — не увидел даже «мир» или «май»). Отсутствие «мая» меня насторожило (голос Юрия Шатунова тут же затянул в моей голове песню о «белых розах»). Прикинул, когда образовалась группа «Ласковый май». Дату её основания не выудил из памяти. Но не припомнил, чтобы мне о ней говорили Вовчик или Зоя. А это значило, что нынешняя молодёжь ещё не слышала о том, что сделали «снег и мороз» с «беззащитными шипами белых роз».

Прозвенел звонок. Теперь уже настоящий, а не звон колокольчика, зажатого в руке испуганной первоклашки. Ученики четвёртого «А» класса неохотно поднялись на ноги, поприветствовали учителя. Я встал со стула одним из последних: позабыл об этой школьной традиции. Чем подтвердил догадки классного руководителя о том, что ничего хорошего от Припадочного ждать не стоило. Классная разрешила нам присесть, в очередной раз представилась, отметила в классном журнале присутствие учеников (а заодно попыталась «состыковать» имена и фамилии учеников с нашими лицами). Эта процедура оказалась полезной и мне: я вертел головой — разглядывал одноклассников, запоминал их имена.

Процедура знакомства плавно перешла в тот самый «Урок мира», который нам пообещал директор школы. Дети шепотом обменивались историями своих летних приключений, пока классная рассуждала вслух «о мире и дружбе». А мне вспомнились строки из стихотворения Самуила Маршака (заучивал их, будучи учеником советской школы — «тогда»): «…А на доске и в тетради школьники строят слова. Чёткая в утреннем свете, каждая буква видна. Пишут советские дети: 'Мир всем народам не свете. Нам не нужна война!» Примерно об этом же и вещала нам учительница. Вот только говорила она без уверенности в голосе, будто просто отбывала номер — старалась поскорее закончить «обязательную программу».

Я не понял, когда завершился «Урок Мира», а когда начался классный час (или это было собрание пионерского отряда?). В лучших традициях демократического общества мы подавляющим большинством голосов переизбрали председателя Совета отряда — продлили полномочия (и обязанности) Зои Каховской. Случилось это буднично, без ругани, споров и дискуссий. «Кто за… — принято, поехали дальше». Выбрали и трёх звеньевых (оставили прежних). А вот потом начались настоящие выборы: выбирали «крайних» — тех, кто в новом учебном году взвалит себе на плечи те или иные «общественные нагрузки» (ответственных за сбор макулатуры, тимуровцев, следопытов, вожатых у октябрят…). Я вызвался вести политинформацию.

Всех настолько удивила моя поднятая рука, что конкуренцию за «должность» политинформатора мне никто не составил. Классная поначалу решила, что я тяну руку, чтобы отлучиться из класса «по нужде». Но я озвучил своё предложение — и уже через минуту был едва ли не единогласно выбран на желанный пост. Пост действительно был неплохим: я пришёл к такому выводу, когда Зоя Каховская вчера подробно объясняла мне обязанности всех этих «тимуровцев» и прочих вожатых. Я чувствовал, что если не в этот раз, то уже со второго полугодия без «общественной нагрузки» точно не останусь. Потому по собственной инициативе взвалил на себя минимальную: решил раз в неделю на «классном часе» проводить политинформацию.

Подобную должность в пионерском отряде класса я занимал и раньше (в бытность Павлом Солнцевым). Тогда меня этим почётным назначением осчастливили в добровольно-приказном порядке. Лишь после я понял, как мне повезло, и какие «халявные» обязанности на меня повесили (когда сравнил их с суетой тех же вожатых у октябрят и тимуровцев). И после держался за этот «пост» четыре года (пока не распустили пионерскую организацию). Ведь от меня всего-то и требовалось: утром перед классным часом пробежаться взглядом по передовице газеты «Пионерская правда», а после пересказать её ещё не продравшим глаза одноклассникам. Ерундовое дело. Но оно спасало меня от всех прочих пионерских забот: ведь я уже был занят важнейшим делом.

— Ты действительно хочешь этим заниматься? — шепнула Зоя Каховская.

Она сидела за партой, как прилежная ученица: сложив перед собой руки и выпрямив спину. Укороченный подол платья прятался под столешницей (да и не казался он таким уж коротким после того «школьного стиля», что продемонстрировали на линейке старшеклассницы). Я скользнул глазами по Зоиным косичкам, по её белым бантам и по нарядному фартуку. Отметил, что Каховская сегодня походила на примерную пионерку с агитационной открытки. Прекрасно дополнял этот образ и её «горящий» взгляд. Вот только я усомнился, что от «примерных пионерок» с открыток так вкусно пахло духами (сегодня Елизавета Павловна не уберегла от посягательств дочери свой парфюм).

Я взглянул на Зоину родинку (ту, что с правой стороны, над губой) пожал плечами.

— Нет, конечно.

— Тогда зачем…

— Ты разве забыла? — спросил я.

— Что?

— Я обещал тебе, что стану отличником и возьму на себя «общественные нагрузки». Было такое?

Зоины брови вздрогнули.

— Ну… было, — сказала Каховская.

— Вот, — сказал я. — Пожалуйста. Одно своё обещание я выполнил.

Строгий взгляд классной руководительницы прервал наш диалог. Зоя сжала губы, точно бесстрашная патриотка на допросе. Я ответил учительнице улыбкой («радостной» — «виноватая» у меня не получилась). Классная нахмурилась. Уселась за стол, вооружилась карандашом. И приступила к опросу детей на тему внешкольных занятий учеников вверенного ей класса. Зачитывала фамилии четвероклассников в алфавитном порядке. Помечала: кто, куда, по каким дням, какую именно секцию (или кружок) посещал. Подробностями она не интересовалась. Мишины одноклассники отвечали охотно; хвастались достижениями: посвящали классную в подробности своей внешкольной жизни.

Тема опроса меня заинтересовала. Потому что позволила лучше понять, кто есть кто в четвёртом «А». Отчасти я понял и принципы деления класса на группы. Четверо гандболистов шли в школу с линейки своей отдельной компашкой. Подобным образом отделились и трое пловцов. А вот девочки из кружка юных натуралистов не выделялись (сегодня) — присоединились к свите Зотовой (которая оказалась гимнасткой). С удивлением узнал, что Зоя Каховская занималась танцами — эту информацию председатель Совета отряда неохотно процедила сквозь зубы, точно созналась в преступлении. Обнаружил среди учеников четвёртого «А» и трёх шахматистов (двух мальчиков и девочку). Но в классе не оказалось ни одного боксёра или самбиста — это меня порадовало.