Андрей Ерпылев – Личный счет. Миссия длиною в век (страница 56)
«Врешь, не возьмешь! Ты хотел, чтобы я именно сюда повернул!»
Он еще раз изменил направление, а потом, хитро улыбаясь чему-то, еще и еще раз. Километр за километром «травы» ложился под начинающие ныть от усталости ноги, но ничего не изменялось.
И он сдался.
– Что тебе нужно? – запрокинув голову к серому небу, закричал он во все горло. – Зачем все это? Я не понимаю цели! Дай знак! Хотя бы намекни, чего ты хочешь!
Он стоял, крохотный, словно букашка посреди футбольного поля, и орал, срываясь на визг, в равнодушное небо, словно манны небесной ожидая ответа.
И ответ прозвучал.
Молния, прямая и похожая на луч света, сорвалась с темного неба и ударила в степь. Далеко или близко – понять было невозможно: ориентиров не было. Александр ожидал, что от нее сейчас вспыхнет сухая «трава», что прогремит гром, но ничего не происходило. Бесшумная световая спица сияла, притягивая взгляд, словно над этим местом в тучах образовалось отверстие, через которое бьет солнечный свет.
Она звала к себе, и ему ничего не оставалось делать, как прислушаться к этому зову…
Сначала спица превратилась в стержень, а потом – в столб ровного, не слепящего и ничего не освещающего вокруг белого пламени. Мужчина, едва передвигая уставшие ноги, шел к нему, не в силах оторвать взгляда от растущей в ширину и ввысь световой колонны, а в душе его поднималась полузабытая радость. Та самая радость из непонятного сна. И столь всеобъемлющей она была, столь сильно боялся он, что свет, льющийся с небес, сейчас исчезнет, что, сам не замечая того, забыв про боль в измученном теле, про отнимающиеся от усталости ноги, все ускорял и ускорял шаг, пока не побежал.
А столб света уже закрывал большую часть горизонта. Струящийся, будто бесконечная река, текущая из облаков, бесшумно зовущий к себе. И Саше уже было видно, что там, за чуть колеблющейся границей сияния, трава наливается изумрудным светом, небо – июльской синевой. Там была жизнь. Островок жизни в этой чужой, мертвой, пугающей степи.
Он несся, хохоча во все охрипшее горло, по лицу его неудержимо текли слезы, а душу распирало огромное, по-детски бесконечное счастье. Он снова был малышом, потерявшимся было в магазине, полном непонятных вещей, и вдруг увидевшим маму. Он снова был восторженным юношей, уже разуверившимся, что любимая придет на свидание, и завидевшим вдали знакомый силуэт. Он был уставшим путником в безводной пустыне, наткнувшимся на оазис.
Он был странником, наконец вернувшимся домой…
Еще несколько шагов, и он растворится в бесконечном счастье без остатка…
Еще один крошечный шажок…
Саша открыл глаза и ничего не понял.
Он лежал на спине, глядя в кипенно-белый, сверкающий чистотой потолок. Над ним склонялись знакомые лица.
Наташа… Профессор Липатов… Михалыч…
– Что со мной, – едва слышно прохрипел он пересохшим горлом. – Где я?
– Успокойся, родной, – всхлипнула Наташа. – Все в порядке. Ты дома…
– Что случилось?
– Вас нашли в стазисной камере, – пожал плечами Липатов. – Мы уже сбились с ног в ваших поисках, и…
Прохладный край стакана уткнулся в губы, и Саша с благодарностью припал к нему. И пил, пил, пил, пока сосуд не отняли.
– Как долго меня не было? – голос уже звучал громче, четче.
– Всего несколько часов, но вы не отзывались на звонки, и…
– Забеспокоились мы, командир, – бухнул Семецкий. – Не случилось бы чего.
– Часов? – не понял Александр. – Не суток?
Все переглянулись.
– Наверное, тебе стоит отдохнуть, Саша, – мягко сказала жена. – В последнее время ты так много работал…
– Не время отдыхать, – снова встрял Михалыч. – Дел у нас – по горло.
– А что случилось?
– Президент только что ушел в отставку! Весь мир на ушах. За главного теперь у нас ты, командир!
– Но…
«Вставайте, ваше превосходительство, – раздался в голове голос ротмистра. – Вас ждут великие дела…»
– Зачем вся эта помпезность? – Александр прошел по пустому Георгиевскому залу, разглядывая висящие на стенах портреты. – Неужели нельзя было обойтись более скромной церемонией?
Только что завершилась генеральная репетиция коронации нового императора Всероссийского, первой после той, печально знаменитой, что окончилась трагедией 18 мая 1896 года[38]. Все прошло так, как режиссировалось, разве что места приглашенных глав зарубежных держав, послов и дипломатов пустовали, многочисленных представителей прессы заменяли съемочные группы Первого канала и «России», фиксирующие для истории подготовку к знаменательному событию, да облачен был уже полгода, как де факто вступивший в должность Александр Четвертый не в парадный, специально разработанный для такого случая мундир, а в обычный костюм.
Собственно говоря, этот мундир и напрягал Сашу больше всего, превращая, на его взгляд, в некого опереточного персонажа – золотые эполеты, голубая муаровая лента ордена Андрея Первозванного с усыпанной бриллиантами звездой (еще ушедший на покой президент вручал за общие заслуги), парадная шпага, сверкающие ботфорты… Знал бы младший сержант Советской армии, некогда повесивший в мамин шкаф свою дембельскую парадку, разукрашенную не хуже этого самого облачения, что когда-либо снова наденет мундир? Не китель с двумя любовно изготовленными самолично из латунной фольги «соплями» на алых пехотных погонах, давным-давно благополучно съеденный молью, а белый парадный колет полковника лейб-гвардии Кавалергардского полка, возрожденного по настоянию ротмистра.
«Кавалергард! – хмыкнул про себя «полковник». – А ничего, что я на лошади, как корова на заборе, сижу? А, ваше сиятельство?»
«Умение приложится, – Ланской был сегодня необычно кроток. – Все начинают с малого».
«Все равно – глупость! Неужели нельзя было что-нибудь пехотное придумать? Кстати, российские-то императоры считались полковниками Преображенского полка – тоже лейб-гвардейского, но пехотного!»
«Что было – то прошло. Династия умерла, а вместе с ней – ее обычаи. Новому – новое».
«Что-то не нравитесь вы мне сегодня, граф. Может, тяпнем по рюмашке?»
«Я сам себе не нравлюсь… А по рюмке… Отчего бы нет?»
Александр прошел в кабинет мимо вытягивающихся во фрунт «дворцовых гренадер» (тоже новшество, продавленное Ланским), достал из шкафчика графин с хорошим армянским коньяком («Не шустовский, но сойдет», – одобрил граф), налил в хрустальную рюмочку, искренне жалея, что не может налить и собеседнику. Чокнулся, за неимением оного, с графином.
«Ну, ваша светлость, будем?»
«Погодите, Саша, – остановил его альтер эго. – Не смейтесь, пожалуйста: я хочу попросить у вас прощения».
«За что?» – искренне изумился император.
«За все, что вы вынуждены были пережить по моей вине. За все невзгоды, опасности… Одним словом – за все. Простите».
«Да вы что? Я, наоборот, благодарить вас должен, Павел Владимирович! Если бы не вы – кем бы я был? Бизнесменишкой среднего пошиба? Да какое там среднего – мелочью пузатой! Если бы был еще. Мамедов бы меня сожрал и костей не выплюнул… А благодаря вам я… Даже не про это императорство речь – нужно оно мне! Без вас я про Корабль никогда не узнал бы, Наташу не встретил, и вообще… Спасибо вам, Павел Владимирович!»
«И все равно…»
«Да прекратите вы! Я хочу за вас выпить! За нашу с вами дружбу и…»
Незапертая дверь кабинета чуть слышно скрипнула, и внутрь просунулась знакомая лысина.
– А-а! Это ты, Михалыч… Коньяк будешь?
– Э-э-э… Не откажусь, ваше величество.
Семецкий тоже был сегодня какой-то сам не свой – это Александр заметил еще на репетиции.
– Ну вот – и этот туда же, – поморщилось «величество», доставая второй бокал. – Я же тебе тысячу раз говорил, Михалыч: на людях – одно, а с глазу на глаз – все по-прежнему. Михалыч – Игоревич. Понял?
– Понял, – убитым тоном повторил бывший вертолетчик, ставший недавно шефом дворцовой охраны, беря в руки драгоценный хрусталь. – Михалыч – Игоревич.
– Ну вот и ладушки. Да встряхнись ты! А то как будто на похороны собрался! Давай по-старому, а? Примем по полбанки на грудь и – по бабам? А?
– По бабам… – пробормотал Семецкий и вдруг рухнул перед Сашей на колени. – Прости меня, Игоревич! Покаяться я перед тобой хочу!
– Ну что вы все заладили… Давай, кайся быстрее – коньяк стынет, – великодушно улыбнулся «его величество».
– Обворовывал я тебя, Игоревич, – потупившись, забормотал Михалыч. – Драгметаллы всякие размножал в Корабле и налево толкал. До поры все сходило, а на стержнях тех платиновых – погорел…
– Ну ты даешь! – расхохотался Александр. – Думаешь, ты один такое делал? Ерунда это на постном масле на фоне тех дел, что мы вместе делали, да того времени, что ты со мной. В общем, не болтай ерунды. Я тебя прощаю сразу за все – за прошлое и за будущее. Вставай – хватит казенные штаны протирать! Давай выпьем и забудем.
– А бог? – глухо спросил Семецкий, не делая попытки встать с колен.
– Что бог?
– Бог простит?
– Ну, как он – не знаю, – рассмеялся Саша. – По этому поводу не ко мне, а к патриарху…