Андрей Дёмин – Не-птица (страница 54)

Я остановился и посмотрел на кухонный стол. Да, так и есть — на скатерти покоился сложенные вдвое листы бумаги. Как можно было не заметить раньше?

«А я заметил. Просто не захотел понимать».

Присев за стол, я раскрыл первый листок, наткнувшись на плотную вязь мелких букв. Впервые увидев почерк Иволги, сразу осознал, что эти строчки — единственное, что у меня от неё осталось. Письмо лежало на столе, неидеальное и угловатое, как его хозяйка: с зачеркнутыми словами, расплывшейся кое-где от слез пастой, замятым уголком. Вспомнить, как складывать слова в предложения, получилось не сразу, но, преодолев шок, я всё-таки стал читать:

"Ну, привет.

Ты сейчас спишь в паре метров от меня, а я давлюсь слезами-соплями и не знаю, как сказать, что должна уйти.

Давай сразу: дело не в тебе и Лене. Ну, не только в этом, если совсем честно. Дело во мне и свободе. Как всегда.

Знаешь, я впервые увидела тебя, когда ехала на вокзал, чтобы шагнуть под поезд. В метро этого делать не хотелось, вспомнила истории о призраках подземки, которые не могут найти дорогу к небу, и остаются навечно в темных тоннелях. Не хотелось к ним присоединиться.

Ты стоял в этом своём придурковатом пиджачке, с затычками в ушах, и, казалось, тоже не сегодня — так завтра повесишься. И я подумала… Не знаю, не могу выразить. Это был простой толчок: «Помоги ему». Ну, я и помогла, как сумела.

Не знаю, зачем тебе эта информация. Наверное, я хочу сказать, что ты с самого начала был очень важен. И я ухожу сейчас не потому, что ты стал не нужен. Просто пришло время стать свободными до конца.

Я всю жизнь бежала от неприятностей. В детстве была очень слабой, зато шустрой, так что, если кто-то хотел обидеть, сначала надо было догнать. Когда умерла мама, тоже попыталась сбежать — сначала в книги, потом в алкоголь, секс и адреналиновые переделки. Ну, а дальше ты знаешь. Я бежала всё дальше и дальше, и думала, что так свобода и выглядит — в отрыве от ответственности, от горя в прошлом. От пустоты, наступающей на пятки. Но всё это мы носим внутри, и как бы быстро я ни бежала, жизнь раз за разом оказывалась быстрее. Неудивительно: какой спринтер будет соревноваться, надев на ноги кандалы? Только я, дура непробиваемая. Короче, задолбалась бегать. Возвращаюсь на исходную.

Что же такое свобода, ради которой я сегодня еду с отцом домой? Свобода, которую я всё старалась определить и измерить, — понятие абстрактное, как любовь или совесть. Свобода неизмерима и неосязаема, потому что рождается внутри человека, остро освещая всю его жизнь серебристым светом.

Свобода — это способность противостоять всему миру до тех пор, пока мир не пойдёт с тобой на компромисс.

Это определение пришло ко мне в тот день, когда мы поссорились. Ещё я осознала, что страх — главное оружие в борьбе со свободой. Вспомни, какой ты нашёл меня в метро: готовой на всё, согласной на любые условия. В тот момент я поставила на себе крест. Признала, что свобода недостижима и непостижима такой, как я.

Но ты не стал ставить ультиматумов, и согласился бежать вместе. Первое время в это совершенно не верилось, а потом я поняла — ты ведь тоже изменился. Наш поиск свободы сделал тебя лучше, смелее, независимее от обстоятельств. Но, чем дольше я об этом думала, тем больше казалось, что теперь ты зависишь от меня. Окончательно в этом убедил случай со Светлицким. Ты ни слова против не сказал, просто отдал все наши деньги человеку, которого ненавидел. Потому что я попросила. И тогда стало ясно: в нас ты видишь свою свободу. Ты проецируешь собственные смелость, гордость и честность только на нас, на наши отношения. И потому, если с нами что-то случиться, если со мной что-то случится, ты вновь лишишься опоры.

Ты так и не понял: свобода не в обстоятельствах или людях. Свобода — это свойство человека, которое он несёт и культивирует в себе. Свободой нельзя наградить или поделиться, ей можно лишь заразить. И теперь, чтобы стать свободным до конца, тебе придётся переболеть.

Потом я узнала о тебе и Лене. Если это была не попытка освободиться от наших отношений, то что тогда? Я не знала, как тебе об этом сказать, да и не успела: пожаловал папа.

Скажу коротко: мы остались одни в кафе, и я сразу сказала, что утром лечу домой. Так что, когда ты уснул, я уже знала, во сколько рейс. Не скажу, куда летит самолёт, чтобы ты не бросился следом.

Глебушка, я никогда тебе этого не говорила (не умею говорить о важном, совершенно не могу — язык липнет к нёбу и на ум приходят только матерки и глупые шутки), но я люблю тебя. И поэтому не могу допустить твою от меня зависимость. Я ухожу, чтобы ты стал свободным.

Это будет больно и тяжело, знаю. Но, со временем, ты оценишь мой прощальный подарок, научишься им пользоваться. И тогда, может быть, станешь счастливым человеком. А я… Я тоже постараюсь. Может, когда-нибудь посмотрю фильм, снятый по твоему сценарию, а ты узнаешь о созвездии Иволги.

И мы вспомним.

Обнимаю. Целую. Прошаюсь.

Твоя Иволга.

P. S.: Напиши о нас красивую книгу".

Спустя пять лет поисков, потерь, бессонных ночей и новых открытий, спустя курс психотерапии и поездку на Каннский фестиваль, спустя все эти дни, часы, минуты и неуловимые их секундочки, я говорю тебе:

Иволга, я свободен.

Эпилог

— …Иволга, я свободен.

Писатель аккуратно закрыл свежий, ещё пахнущий типографской краской томик, и поднял взгляд на толпу, замершую вокруг. Здесь было так много молодых, почти детских лиц, и лиц его ровесников. Глеб прекрасно знал, что привело их сюда: популярный сценарист приехал в Новосибирск, на встречу с фанатами, чтобы прочитать им дебютный роман.

Здесь, в зале, собралось так много разных людей, и ни одной птицы.

— Что ж, спасибо, что послушали, друзья. Перейдём к автограф-сессии.

Когда он вышел из здания, на город уже опустился вечер, долгий и прекрасный, как пять лет назад. Глеб прошёл через подземный переход и выбрался на поверхность прямо в центре площади Маркса. Присев на скамейку под памятником Покрышкина, он невольно улыбнулся: высокомерия у каменного исполина за всё это время не убавилось. Откинувшись на спинку скамьи, Глеб прикрыл усталые глаза.

«Я так надеялся, что ты будешь там. Наверное, такое наказание за малодушие вполне приемлемо — вечно различать твой силуэт в толпе. Видеть его в темноте подъезда. Курить твои сигареты, чтобы чувствовать запах, тот запах…

Когда расстаёшься в криках и боли, с изменами и руганью, всё просто. Поболит, позудит дырой в груди — и перестанет. А вот пустоту от тихого прощания, которого так и не случилось, не заполнить ничем. Свобода… Все мои фильмы, все усилия лишь чтобы доказать Иволге, что она может вернуться. Неужели нельзя было догадаться: свободный человек не станет никому ничего доказывать! Пора принять простой и очевидный факт: Ивы в моей жизни больше не случится.»

— Засудить бы тебя за публикацию личной переписки!

Мужчина вздрогнул и открыл глаза. Она стояла прямо перед ним, держа в руках подставку с двумя стаканами кофе. Такая же, как пять лет назад… Ну, почти. Разве что вытянулась на пару сантиметров, сменила юбку на джинсы и отрастила волосы. Теперь бордовые локоны спускались Иволге почти до пояса, полыхая в закатных лучах взбесившимися языками пламени.

— Взяла латте. Всё ещё пьёшь?

— Пью, — писатель протянул руку, коснулся рукава олимпийки, потом взял кофе. — Пахнет замечательно.

— Ага! — подставка полетела в мусорку, а Ива плюхнулась рядом и с удовольствием глотнула эспрессо. — Привет.

— Привет.

Помолчали. Мимо проносились машины и автобусы, летний ветерок путался в волосах, разбрасывая пряди.

— Ты вернулась. Зачем?

— Ну, — Ива сделала ещё глоток, — я поняла, что ты освобождаться от меня ты не собираешься. Следила за каждым фильмом, замечала в героинях себя. Новости читала — все эти твои выходки. А потом услышала о книге. Скажи, специально все главы подписал оскорблениями?

— Почти все.

Стакан кофе приятно грел руки. Глеб, не отрываясь, смотрел на красноволосую.

— Ты же… Не убежишь?

— Не убегу. Не теперь.

— Столько лет прошло. Как ты сейчас? Где?

— В магистратуре, на астронома учусь. В Санкт-Петербурге.

— Всё-таки прорвалась к звёздам.

— Не просто прорвалась. Они у меня под кожей. И кое-где даже просачиваются наружу.

Иволга одним легким движением скинула с плеч белую олимпийку. По её рукам, от плеч к запястьям, тянулись «рукава» — татуировки в виде звездного неба, галактик и планет.

— Красотища какая, — улыбнулся Глеб, проведя пальцем по нежной коже. — И как, на конференции с таким пускают?

— Куда они денутся, — ухмыльнулась красноволосая. — Лучшая на курсе, без меня на этих сборищах и послушать будет некого!

— Моя гордость! А папа как?

— Мы… Примирились. В конце-концов, характером я вся в него, поэтому постепенно начинаю понимать. Главное и неизменное — папа меня любит.

— Я тоже.

— И я тебя.

— Да?

— Да.

Ива неловко взболтнула ногами. Некоторое время молчание разливалось вокруг лавочки, смешиваясь с паром от кофе.

— А как Мила? Не знаешь?

— Все-таки стала дизайнером. Набирает популярность. Покрасилась, как ты, только в синий.

— Моя девочка. А Рус? Кир?

— Рус в Германии, опять. Уехал туда на симпозиум. Говорит, продвигается в решении проблемы с синдромом. А Кир… Неужели не слышала?