Андрей Дёмин – Не-птица (страница 36)

Следующую маршрутку решили не ждать, прошлись пешком. Ноги по щиколотку вязли в плохо утоптанном стеге — разумеется, здесь его никто и не собирался убирать. Настроение, и так не радужное, превратилось в серо-желтый комок мокроты, застрявший где-то посреди легких и мешающий свободно дышать. Маячащее впереди красное каре Иволги я воспринимал, как раздражающий болезненный бред. От холода пар, поднимавшийся изо рта, оседал инеем на ресницах, замораживая их в непроглядное нечто. Я прямо-таки ощущал, что простываю.

Наконец, остановились в тени какого-то здания. Протерев глаза от колючей изморози, я увидел, куда направлялась Ива. Это было большое, неказистое здание советских времен. Назвать его хрущевкой или сталинкой было невозможно — это строение слишком отличалось от привычных мне городских «кубов», вытянутое, загибающееся с левого края, с узким, занесенным снегом двором перед единственным входом, безмолвно кричащее чернотою разбитых окон. Через несколько секунд стало ясно — когда-то здесь располагалось общежитие. Надпись на табличке у входной двери почти стерлась, так что сомнений не оставалось: давно уже никого не селят.

Иволга потянула за ручку, и дверь, громко и протяжно взвизгнув, открылась, приглашая внутрь запахом сырости, старости и затхлости, неизбежно сопровождающим старые, но по какой-то причине ещё жилые здания.

— Ив, что мы тут забыли? — шёпотом спросил я. В холле после ярко-белого зимнего дня показалось, что вокруг царит непроглядная темнота.

— В гости пришли, — негромко отозвалась девушка. — Держись рядом и никуда не суйся. Публика тут… Разная.

Глаза чуть попривыкли к местному освещению, состоящему из солнечных лучей, пробивающихся сквозь местами пыльные, местами отсутствующие стёкла, и я обнаружил нас поднимающимися по лестнице. На втором этаже, как и ожидалось от общежития, обнаружился длинный коридор с дверьми по правому краю. Электричества, конечно же, не было — приходилось пробираться почти наощупь, изредка натыкаясь на пустые бутылки, какие-то тряпки и, кажется, шприцы. Ещё на пути попадались двери и пустые дверные проемы. В пару из них Иволга заглянула, другие обошла тихонько, заставив и меня сделать так же. При мысли о людях, живших здесь, по спине забегали ледяные мурашки. Что ж, Лена, ты была права: сейчас Иволга затащила меня в какое-то не очень хорошее место…

Наконец, у одной из дверей мы остановились. Красноволосая без тени сомнения распахнула её чуть не сбив меня с ног, и проскользнула внутрь комнаты. Я на некоторое время замер на пороге, не решаясь последовать за девушкой — темнота коридора страшила меньше, чем неизвестность чужого помещения. Оказалось, задержался не зря — раздался грохот рухнувшего тела и негромкое, но полное праведного гнева ругательство.

— Раскидал, сука, клешни свои по комнате!

Ответа не последовало, так что я шагнул внутрь, ведомый желанием выяснить, об кого споткнулась Иволга.

В комнате было неуютно, пусто, но чисто. У единственного окна, наполовину застекленного, наполовину забитого фанерой, располагалась одноместная продавленная кровать, заправленная с небрежностью одинокого человека, в углу — мольберт, накрытый серой тряпицей, а почти у входа стояли рядом тумба и стол. На тумбе ничего не было, на столе лежала тетрадь и пара карандашей. Даже стула здесь не нашлось.

Хозяин этой небогатой обстановки лежал в центре комнаты на спине, действительно «раскидав клешни» во все стороны. Грязно-русые волосы бесформенной кляксой расплескались по полу, на бледном лице выделялась единственная деталь — очки-полароиды, в здешних условиях постоянного полумрака смотревшиеся совершенно дурацки. Назвать парня худым было бы слишком просто: для этого прилагательного ему не хватало килограммов пять. Одежда (судя по всему, один из двух одинаковых комплектов — второй, вместе с курткой, покоился на краешке кровати аккуратной стопкой) представляла из себя перетекающее друг в друга серое месиво из футболки и штанов. Видимо, сегодня в приюте маргиналов был какой-то особый праздник, и дали отопление— по крайней мере, в этой комнате стоять в пальто было жарко.

— Я смотрю, ты в адеквате!

Иволга уже успела скинуть куртку и плюхнуться на кровать. Её прическа, зеленый свитер и красные кроссовки вносили в бледность окружения хоть какое-то оживление.

— Ага-а.

Существо на полу шевельнулось, подняло правую руку и помахало ей из стороны в сторону. Голос у него был тихий и сиплый, будто парень простудился ещё в младенчестве, и решил не лечиться совсем. Впрочем, если на бетонном полу он валяется ежедневно — ничего удивительного.

— Чудно, — красноволосая адресовала мне короткий быстрый взгляд. — К тебе гостя принесло, Кир!

— Да-а-а?

Слова он растягивал, как жвачку, поэтому окончание «Да?» произнес уже сидя. На меня уставились металлически-непроницаемые стекла очков.

— Ну, раз принесло — подваливай. Ща я…

Кир поднялся на ноги и шагнул к тумбе. Я поразился тому, как он вообще умещается в своей комнатке: в парне было не меньше метра девяносто росту, и примерно треть от этой внушительной цифры составляли ноги. Передвигался Иволгин приятель своеобразно: длинными, медленными шагами, размахивая руками-плетьми, будто лунатик. Добравшись до тумбы, Кир секунды четыре стоял столбом, видимо, вспоминая, что он здесь делает, а потом забрался внутрь, чтобы извлечь на свет железный чайник и маленькую газовую комфорку. Я за это время успел снять пальто, шапку, шарф и перчатки и усесться рядом с Ивой. Поставив чайник на огонь, хозяин комнаты опять полез в тумбу.

— Кир! — позвала Иволга. — Ты воду забыл налить.

— А, ща! — отозвались из недр тумбочки.

— Кир, — не успокаивалась красноволосая, — сделай нам обычный черный чай. Без приколов.

Копание в тумбе возобновилось с утроенной силой, и вскоре миру явилась жестянка с заваркой и небольшой чайничек из белой керамики.

— Я это… — парень невнятно манул рукой в сторону выхода. — Ща!

И вышел, захватив с собой чайник. Оставшись наедине, я тут же повернулся к Иволге.

— Это что за?..

— Это Кир, — сказала она таким тоном, будто «Кирами» называли всех подобных парней. — Друг. Художник, поэт. Творческая личность.

— И наркоман, — догадался я.

Ива дернула плечами — мол, думай, что хочешь.

— Зачем ты меня сюда привела?

— Сам пришел, не передёргивай!

Дальше сидели молча. Ждать пришлось долго — наверное, Кир решил набрать воды в соседнем городе. Или опять забыл, за чем пошел. Наконец, парень появился на пороге. Судя по мокрым волосам и явно посвежевшей физиономии, не только наполнил чайник, но и умылся.

— Только… У меня кружки две всего.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Пейте с Ивой, я не буду.

Кир красноречиво хмыкнул и водрузил-таки чайник на огонь.

— А тебя как…

— Глеб! — ответил я.

— Кедр! — тут же поправила красноволосая.

«Творческая личность» почесала за ухом и подошла ближе, протянув длинную лапищу.

— Приятно познакомиться. Кирилл.

Пальцы у него были желтоватые, как пергамент. Я пожал руку и продолжил молча глядеть в пространство. Кир, видимо посчитав долг вежливости отданным, завалился на пол и устроился там, вытянув ноги и опершись стеной на стенку. Иволга делала вид, что очень заинтересовалась пятнышком на рукаве свитера. Молчание затягивалось. Чай закипал.

— Загрузился? — вдруг спросила мелкая, как бы в пустоту.

— Более-менее, — кивнул Кир.

— Давно принимал?

— Позавчера.

— Нормально. Сегодня потерпишь?

— Постараюсь. Ты это…

— Проведать пришла, не напрягайся.

— Это можно. А может, дуну? На поболтать пробьёт моментально.

— Потом, Кир. Ты мне адекватный нужен.

— Понял, — парень развел руками в стороны. Казалось, он может ими обхватить всю комнату. — Ни грамма внутрь. О, чай!

Чашки, алюминиевые, но чистые, тут же извлекли из тумбы. Пили молча недолго — я решил не наращивать неловкость и поболтать с Киром, раз уж Иволга никуда не торопится.

— А что это за место?

— Общага была, — парень безразлично дёрнул плечами. — Ещё при советах, по-моему. В девяностые тут мутные истории творились: студенты с крыш прыгали, вены вскрывали. Говорят, из-за коменданта. Короче, прикрыли зданьице, вместе с институтом.

— А не наоборот? Может, сначала институт, потом общагу?

Кир вяло дернул плечами.

— Как знать. По-моему, сначала жизнь уходит отсюда, а институт ещё пару месяцев барахтается. Не знаю, у меня неоконченное высшее, да и в общагу поселился уже гораздо позже отчисления.

Только сейчас я понял, что определить возраст Кирилла невозможно — ему с одинаковой вероятностью могло быть как двадцать, так и тридцать пять. Есть такие типы: очень долго остаются молодыми, а потом за год-два стареют до положенного возрасту состояния.

— Так ты, значит, художник?

— И поэт, — равнодушно согласился Кир.

Я обвел взглядом комнату.

— Не похоже на берлогу творческой личности.

— Можно подумать, ты специалист по берлогам! — фыркнула Ива.

— Творческая личность отражает состояние общества, в коем обретается! — философски заметил её дружок. — Так что делай выводы, солнышко. Если поэт и художник голоден и болен, это о чём-то говорит!