Андрей Дугинец – Тропами Яношика (страница 45)
Иржи Шробар присел, словно споткнулся. И вдруг, развернувшись, изо всей силы метнул кинжал, которым только что чистил картошку. Девушка не успела уклониться — нож на все лезвие вошел ей под ложечку. Без звука она упала навзничь.
Однако и Шробару встать не удалось: Николай прострелил ему обе ноги. Этот человек нужен был партизанам живым.
Но в тот момент, когда Прибура подбежал совсем близко, Шробар, заложив руку в широкую «детвянскую» штанину, выстрелил дважды, не доставая пистолета. Схватившись левой рукой за голову, которая сразу облилась кровью, Прибура рухнул на землю.
Иржи Шробара взяли живым. Кто-то привел и его спутницу, которая оказалась просто-напросто безусым пареньком, немцем.
Когда на крики и стрельбу прибежали командир с комиссаром, возле убитых, беспомощно опустив руки, стоял врач.
На сочной зеленой траве, на самом крутом склоне голи, лежали — чуть повыше Иланка Кишидаева, чуть пониже Николай Прибура.
И кровь их смешивалась в одну струйку…
На допросе Шробар упрямо твердил, что давно хотел перейти к партизанам, но знал: его, как гардиста, не примут. Поэтому решил схитрить. Надеялся сначала проявить себя, а уж потом открыться.
Начальник штаба делал вид, что верит этой версии, а сам ждал прихода партизана, которому поручил обыскать все вокруг кухни.
Наконец тот принес кулек с целым набором ядов и для горячей и для холодной пищи. Кулек был найден в земле под кучей картофельной шелухи, там, где сидел «детвянец».
Спасая свою шкуру, Шробар тут же признался, что во все крупные отряды партизан посланы такие люди, как он, с точно таким же заданием.
В один из отрядов, еще не имевших рации, страшное предупреждение пришло слишком поздно. Там сорок словацких партизан были отравлены ядом, всыпанным в кофе. Случайно остались живыми командир и три бойца, которые, будучи русскими, не любили «чарну кавичку» — пили всегда только чай.
Николая Прибуру и Иланку Кишидаеву похоронили на том месте, где они погибли, спасая других.
ВАЛАШКА ЯНОШИКА
Горит, алым пламенем полыхает плетень вокруг двора Лонгаверов. Это цветут турецкие бобы — летом украшение, а зимой незаменимая еда бабички Мирославы. Бобы и чарна кавичка. Чарна кавичка и бобы.
И кто знает, что она больше любит — вкус плодов или сам процесс их выращивания. Вот ведь как спешит сегодня, в жизни так никуда не спешила, уже и оделась во все праздничное, а все равно задержалась, чтобы полить бобы. С лейкой и ведром пошла вдоль плетня. Там вырвала сорняк, там стебелек направила куда следует. Покончив с этим делом, бабичка вернулась к калитке. Хозяйским глазом окинула двор. Все ли на месте, все ли в порядке? Кажется, все как надо. Куры квохчут, выискивают каких-то букашек. Кошка сидит на крыльце, дорогу хозяйке намывает. Ручеек возле дома журчит.
Грустно стало на душе. Всего этого она может больше и не увидеть. Ведь не в костел идет, не на богомолье, хотя и нарядилась как в христов день. Предстоит бабичке Мирославе такое дело, какое даже не приснилось ни ее матери, ни бабушке, ни прабабушке. Правда, попросил ее об этом всего лишь старик Франтишек. Но она-то знает, что придумал такое он не сам, что стоят за ним люди, которые день и ночь пекутся не о себе, а обо всем народе — о Словакии.
Закрыв калитку и перекрестившись на собственный дом, ушла бабичка Мирослава.
А вечером она уже сидела на мягком диване, обшитом изумрудно-зеленым плюшем, в просторной светлой квартире майора Станека, заместителя начальника гарнизона Банска-Бистрицы.
Говорила бабичка с таким большим паном первый раз в жизни. И чтобы не стушеваться, сначала постаралась напомнить ему о самом дорогом, а уж потом сказать все.
— У вас давно нет матери, пан велитель. Это я знаю. Так выслушайте меня, как матерь: спокойно и покорно.
Майор, развалясь в кресле, курил немецкую сигарету и поглядывал на портрет Гитлера, стоявший на письменном столе. Очень не понравилось майору, что эта старуха сумела обмануть часового и пробраться к нему в дом. Но так как она сразу предупредила, что сообщит что-то очень важное, он решил выслушать ее, хотя в гарнизоне его ждали неотложные дела. Не по душе пришлось ему и начало речи старухи, требовавшей покорности.
Однако Станек был выдержанным и никогда не перебивал говорящего, тем более женщину. К тому же он слыл человеком здравомыслящим и понимал, что живет в такое время, когда надо вести себя очень тактично, если хочешь сохранить голову на плечах.
— Только предупреждаю, пан велитель, пугать меня бесполезно. Я прожила уже семьдесят лет, умереть готова хоть сегодня. Так что пугать меня не пытайтесь.
«О чем это она?» — подумал Станек и, раздавив дымящуюся сигарету в пасти хрустального льва, уставился на морщинистое лицо старухи, казавшееся наполовину меньше обычных лиц, вероятно от того, что оно так высохло.
— Я послана к вам теми, кто на парашюте с неба спустился.
Майор встал. По лицу его точно молния пробежала. Сначала оно накалилось докрасна, потом краснота мгновенно сменилась бледностью, затем по щекам пошли какие-то фиолетовые пятна. И лишь когда он несколько раз прошелся по комнате, закуривая новую сигарету, лицо стало по-прежнему светло-розовым, моложавым.
Бабичка сделала вид, что не заметила его волнения, вытерла платочком вспотевший лоб и продолжала:
— Вы знаете, пан велитель, что есть Словацкая народная Рада. Завтра эта Рада будет заседать. Будут говорить там, как отвязаться от того проклятого ирода Гитлера. Вот и вас туда тоже приглашают, почетным гостем будете!
Он вопросительно посмотрел прямо в глаза старушке, кроткие и добрые. Что-то хотел сказать, но вошла жена, пышная, белая, в нежно-голубом халате.
— Яно, тебя к телефону! Из жандармерии, — пропела она.
— Скажи, что я ушел на работу, — отмахнулся Станек и, когда она вышла, закрыл за ней дверь на английский замок.
— Я даю вам, пан велитель, честное слово матери, что ваша жизнь будет в полной безопасности.
— Когда и где? — коротко спросил Станек.
— Завтра в десять поезжайте в Балаже, будто по своему делу. Вас встретят по дороге и покажут место.
Майор подошел к окну, завешенному тюлем, и, скрестивши руки на груди, задумался. «Вот они, тисовские мудрецы! — негодовал он в душе. — Домудрили до того, что партизаны уже начинают руководить государством».
В этот момент он даже забыл о посланнице партизан, которая сидела молча. Перед ним, как в кино, проносились события последних месяцев.
Еще недавно о партизанах говорили как о случайных парашютистах из Москвы, которые, сделав свое дело, возвращались на родину. А теперь вся Словакия превращается в партизанский край. Своими силами гардисты не справились. Да и как тут справиться, когда карательная экспедиция кончалась дезертирством солдат или переходом на сторону партизан. Была надежда на помощь из Германии. Тисо, кажется, даже просил армию у Гитлера для подавления партизанского движения. Но ответа пока не дождались. Видно, фюреру не до них.
Вспомнив об этом, Станек с опаской посмотрел на портрет Гитлера. Надо бы убрать его со стола!
Он обратился к партизанской парламентерше:
— Ну что ж, я согласен.
Услышав это, бабичка Мирослава достала из рукава своей теплой кофты маленькую, туго свернутую бумажку и подала ее майору.
— Вот вам ручательство партизанского командира и программа совещания.
Майор быстро пробежал глазами по бумажке, читая ее полушепотом. Старушка, сама не знавшая содержания, уловила только обрывок фразы, которую Станек повторил несколько раз почти вслух:
— «Соединенными силами и централизованно вести борьбу словацкого народа за свержение фашистской диктатуры».
Он сжег бумагу и, любезно улыбаясь бабичке, проводил ее, причем извинился, что не может угостить, так как торопится да и опасается навлечь на себя подозрение.
Вернулась домой бабичка Мирослава уже после заката солнца. Куры давно были на насесте. Красные цветочки бобов закрылись, и только ручеек журчал по-прежнему весело. Она сидела на крыльце, слушала его и впервые в жизни никуда не спешила — ведь сегодня совершила больше, чем за все свои долгие годы…
Говорят, больной солдат от хороших вестей поправляется скорее, чем от самых сильных лекарств. Так было и с Рудольфом. Каждый день Ежо и другие партизаны приходили к нему в палатку с вестями о расширении партизанского движения.
На Штрбском плесе уже появилось целое партизанское соединение.
Отряд Козачека прошел по двум районам Словакии и превратился в партизанскую бригаду, хорошо вооруженную, готовую к боевым походам.
Восстала Детва.
Отряд французских партизан совместно с чехами и словаками вот уже вторую неделю не подпускал немцев к Склабине.
В бригаде Егорова теперь было больше двадцати разных национальностей. И почти каждая национальность имела свой отряд.
Все это окрыляло Рудольфа, который поправлялся быстрее, чем мог на то надеяться врач.
А когда в лагерь прибыло сразу два взвода солдат, перебивших немецких офицеров, Рудольф совсем воспрянул духом и наотрез отказался от постельного режима.
— Через неделю я пойду в бой, — заявил он врачу. — На Банска-Быстрицу!
Встретил майора Станека в назначенном бабичкой Мирославой месте член национального Совета Лацо Газдичка. Он привел офицера в лесной домик. Представление Станека о партизанах сразу же изменилось — здесь не было ни одного угрюмого, обросшего «дикаря» с кривым автоматом в руках, какими изображались партизаны в немецких и гардистских газетах. В большой комнате за длинным столом сидели трое советских и пятеро словацких офицеров, а также несколько человек, одетых в гражданское.