Андрей Дорофеев – Возвращение в Атлантиду (страница 4)
Круг символизировал обводы Великого Острова. На фоне круга, начинаясь в точках юго-запада, юга и юго-востока, в центр текли три радиуса: один, правый, символизировал мудрость, левый – силу, центральный же – любовь к ближнему своему. Объединяясь в центре окружности, они сливались, объясняя всю простую философию царствования Посейдона и его последователей – сила, мудрость и любовь, слитые воедино, есть центр Атлантиды и гарант могущества и долголетия его носителей. Наконец, объединёнными любовью, силой и мудростью вытекала из центра прямо на север, вверх, четвёртая линия – линия величия, линия просветления и вечности.
Символ Атлантиды горел клеймом в восторженном сердце и Колоска тоже. Но Колосок видел другое.
Он видел, как вырастает мантикора, обычно мягкая и слишком эластичная, из черенка мохового дуба, твёрдого как железо, но хрупкого на излом, и приобретает лучшие качества видов. Он видел, что вёсла кораблей третьего и четвертого классов, весом в тело человеческое, грубые и неповоротливые, будучи сделанными из гибрида, уменьшались в весе до хилого чахоточного новорождённого, никак не уменьшаясь в прочности и износоустойчивости.
Он видел решётчатые воздушные остовы жилищ, нерушимые, возводимые за два-три дня, легко перестраиваемые по воле владельца. Он видел кружевные фермы и пролёты мостов, что удерживают на себе тяжесть боевых слонов. Он видел, как взлетают в небо лёгкие и прочные воздушные кони, пришедшие на место тяжёлых, металлических, чудом держащихся в воздухе коробок, что Дедал выдумал для опыления злаковых культур и яблоневых садов. Он видел…
Сейчас он видел взрастающее могущество мировой империи, заключённое в маленьком ростке мантикоры, трепещущем на свежем ветре с моря.
Он встал с земли, размялся, сочно похрустел суставами, отряхнул крупицы дёрна с расшитого золотыми узорами долгополого кафтана, и вдруг заметил, что справа от него, коленопреклонённый, сидит служка, ожидая, пока Колосок обратит на него внимание.
– Владыка моря и земель окружных, светоч дикого мира, простирающий свои… – служка оборвал форму приветствия, как и следовало делать, когда вышеозначенный владыка махнёт рукой, не желая дослушивать, – отец твой преклонив голову, но властно призывает тебя на церемонию обновления молодости.
– Блага тебе, – ответил Колосок, и служка резво убежал докладывать об исполнении.
Колосок же пошёл ко двору не торопясь, с ласковой улыбкой гладя ладонью по соцветиям придорожных растений. Сегодня ему исполнилось шестнадцать лет.
Отступление второе – 12470 лет до рождества Христова
В комнату, залитую солнцем из-под грубо обтёсанных камней свода окна, деловито зашел петух, наклонил голову, что-то кратко пробурчал и пару раз клюнул что-то на полу. Мудрый Кетлан, чья спина сгорбилась за многие годы корпения над глиняными табличками, тоже пробурчал что-то нечленораздельное.
– Уйди, птица! – ворчливо бросил он, наконец, сделав раздражённый жест рукой в сторону наглеца, – Прочь, прочь!
Петух наклонил голову, клокотнул, да так и остался стоять неподвижно, глазея на старца в грязной вшивой мантии бурого цвета.
– Макитири! – жалобно и сипло заблеял старец, выгибая морщинистую шею в сторону двери, – Макити-ири!..
На зов вошёл сильно загорелый мальчик в тростниковых сандалиях, набедренной повязке из грубой ткани и небрежно поклонился, тряхнув чёрными волосами в косичках.
– Плесень на твои глаза! Как здесь появилась эта птица? Кто должен следить неусыпно за тем, чтобы сакральная святость несущих время записей была защищена от нечистых тварей, столь недалеких от тебя? Опять в камешки играл на площади, бездельник? Убери это, да не забудь перед восходом забрать письмена в печь!
Макитири молча взял петуха и утащил.
Поворчав, Кетлан обернулся обратно к столу, где, истекая водой, лежала пластом необожжённая терракота. Взяв стек, он облизал сухие губы и стал вспоминать, что сказал ему вестник четыре дня назад. Это была важная новость.
«Так-так… Атлантида… Кажется… Ах, да».
Острие стека коснулось глины и начало выводить пиктограммы.
«Взметнулись столпы воды и закипело море… Крики над водой.. Нет, крики над водой опустим…»
Перед Кетланом, волхвом, магом и звездочётом в одном лице, а также единственным умевшим писать мудрецом ближайших поселков Западной земли, стояла двоякая задача. С одной стороны, у плеча его стоят незримые духи предков, царей, жрецов и великих воителей, которые молчаливо указуют ему оставить их деяния для почитания благодарными потомками. С другой стороны, терракотовая глина добывается Макитири десятью часами ходьбы с двумя тяжеленными торбами на плечах, и сколько проклятий обрушивается на голову верховного жреца селения Тиахуанако, ведает одна Оз. С той же другой стороны, хранилище глиняных табличек с вехами позора и величия и так уже забито и требует краткости изложения.
Кетлан уважал и боялся проклятий мальчишки к атлантской Оз, которую боялись полмира даже после того, что произошло. А также боялся, что духи предков не будут удовлетворены двухсловным описанием победоносной битвы, которую они готовили три года. Сидя теперь перед своими вечными коричневыми табличками, он пытался найти золотую середину.
«Крики над водой опустим… Ага, вот… И выпустила Оз перед кончиною своей на плечах детей своих, упреждённых о гибели матери… Сына одного царского, да сына второго царского, крепостью своею железного… Много. Пишем просто: Выпустила железного воина. Так. Оставшись в бренных телах своих, по воле волн корабль немалый… Куда они пошли, сказал вестник?»
Кетлан потер переносицу, пытаясь вспомнить, куда, как рассказывал ему вестник, они направили свой путь, но не вспомнил. Как из памяти вышибло.
«Ладно. В море атлантическом не стало покоя, собирает Посейдон жатву свою, а внуков на грудь мощную заберёт и подавно. Пишем: Направили путь свой на северную сторону».
Кетлан довольно распрямился. Не он ли властитель судеб великих? Но тут же, испугавшись мысли, согнулся обратно. Теперь он начал мучительно вспоминать, был ли у Тритона третий сын и говорил ли вестник что-нибудь о нём. Кетлан решительно не помнил. С другой стороны, у Кетлана было чёткое представление, что у царей должно быть три сына. Вот у него самого три сына, например. У родича Макитири, Ганауко, вождя прибрежного племени ловцов жемчуга, тоже три сына. Два сына, третья дочь. Неважно. К тому же царя как зовут, или звали? Звали Тритон, а это чётко указывает, что у него должно быть три сына.
«Что же делал третий сын? Он должен был последовать воле отца. Хорошо. Так и пишем: Третий сын последовал за ними».
Вот теперь история была полна и правдоподобна, и Кетлан почувствовал удовлетворение от хорошо и с небольшими затратами проделанной работы. Ему жутко захотелось нектара, но оставалось дописать заверение. Кетлан собрался с силами и снова склонился над столом.
«Сим заверяю, коленопреклонённый перед мудростью времен Кетлан, жрец Тиахуанако, верность записанных событий, кои переданы в дар векам для поклонения мудрости и поучения столь же незамутнёнными, словно видел их свершение собственными глазами».
Глава третья
Как ясноокие орлы, бдя за мелочными земными делами с высоты своего полета, рассекают небесную гладь еле видимой точкой, так, паря с расставленными крыльями, бороздил атлантические просторы над Атлантидой гордый альтагир.
Перед ним лежала южная оконечность огромного острова, его родины. Нигде более в мире не гнездились альтагиры, лишь здесь, на огромном острове-материке и мелких прилежащих островах. А потому остров казался ему огромным родным гнездом, сплетённым из речушек, дорог и построек людей, что тоже жили внизу. И чувствовал альтагир, что улетать ему отсюда некуда и незачем.
Альтагир имел жирное белое тело, огромные крылья размахом в пару десятков локтей, перепончатые лапы и длинный, жёлтый зазубренный клюв, чтобы рыбёшка, неосторожно попавшаяся ему на пути, потеряла любую надежду на спасение. А ещё – острое зрение. Сейчас, находясь на высоте сотен и сотен локтей над морем, он обозревал Атлантиду.
Вокруг всей окружности острова, терявшегося за горизонтом, стояла стена. Сложена она была из жёлтого камня, то ли завезенного сюда с Западной земли, то ли покрашенного охрой. Огромные каменные глыбы, часто до нескольких локтей в поперечнике, настолько плотно были приставлены друг к другу, что и жесткому древесному листу было не проникнуть в зазоры между камнями.
Стена возвышалась над морем на сотню локтей, а толщина исполинской кладки варьировалась, в зависимости от места, от тридцати до сорока локтей.
Поверх стены не было выступов или бойниц, не было боевых, ощерившихся узкими окнами башен, где мог бы затаиться воин, поскольку стена строилась не для защиты от злобных захватчиков, покусившихся бы на священные земли Оз. По верху стены, сглаженному и обрамлённому небольшим бордюрчиком, проходила проезжая дорога, и альтагир видел, как по ней в разные стороны движутся повозки, запряженные буйволами, или просто точки-прохожие спешат по своим делам.
Когда одна из повозок, которую вёз сам водитель, используя что-то вроде цепной передачи от ног к колесам, остановилась у широкого места стены, желая продолжить свой путь на равнине, юркая древесная площадка, также с маленькими бортиками, направляемая погонщиком трех буйволов, что были прицеплены для её подъема, поднялась по направляющим к дороге. Водитель ввёз коляску на площадку, чуть заметно просевшую, и медленно поехал вниз с высоты восьмидесяти или девяноста локтей. Альтагир, однако, видал и самодвижущиеся площадки, что безмерно удивляло птицу.