Андрей Дмитрук – Следы на траве (сборник) (страница 29)

— Этот, пожалуй, и сам не нападет, и другим отсоветует! — засмеялся разведчик.

Честно говоря, смех был наигранный, для спутницы, чтобы не ударилась в истерику, как не раз она хотела сделать. «Курортная бухта» отдавала кошмаром. Валентин, весьма чуткий к ноосферным конденсатам, вдруг почувствовал вокруг себя скрытое страдание: боль от ран и ожогов, ужас людей, похороненных под развалинами, предсмертное отчаяние многих тысяч… Когда же это произошло? Двадцать, тридцать лет назад? Кто отдал приказ о бомбардировке, может быть, — ракетном обстреле? Почему?.. Урсула не имела обо всем этом решительно никакого представления. Она, как и многие здесь, считала Вольную Деревню местом легендарным, если и существующим, то в каком-то не бытовом, а мистическом плане, как обитель безмятежных полубогов… И вдруг — композиции из обломков в кирпичных рамах фундаментов, оплавленные металлические остовы; на парапете, обрывающемся у моря, — массивное хмурое здание с колоннадой, с разрушенным переплетом купола; по стенам следы копоти, ступени крыльца захлестнуты медным кустарником… Валентин видел, каких усилий стоит художнице идти рядом с ним. К зданию вела с уступа на уступ, через стертые взрывами кварталы, широкая, почти не поврежденная асфальтовая дорога.

…Ах, как старался на прощание Магриби!

— Слабый ручеек нашей колонии берет свое начало в полноводном океане земного человечества, — вещал, расхаживая по дворцовому полу, пылкий Отец-Вдохновитель. — Пути Вальхаллы и Земли по воле Господней разошлись полностью… Принципы любви и равенства, внушенные Христом и столь полно воплощенные на вашей цветущей родине, оказались непригодными для нашего мира. Мы — воины в крестовом походе, и потому обычай наш суров. Не подумайте, что я ропщу! Ибо сказано: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю…» Мысль моя и сердечная забота — о заблудших… — Магриби жестом мольбы протянул руки к Валентину. — Просим вас, сударь, и в вашем лице священную для нас мать-Землю… — Магриби вздохнул поглубже для эффектного слова «под занавес». — Просим помочь нам в богоугодном деле исцеления больных, гибнущих братьев!

— Как вы себе это представляете? — спросил Лобанов. — Я должен помочь вам проникнуть сквозь силовую оболочку Улья?

— Ну, не сами, конечно… не сейчас… — Магриби простер руки к Валентину и крикнул рыдающим голосом: — Будьте нашим защитником там, на Земле! Предстательствуйте за несчастных! Убедите своих правителей, народ свой, чтобы они открыли нам путь к обиталищу потерянных душ.

«Вообще недурно, — подумал Валентин, — Станция Проникновения отправляет в Улей вооруженных до зубов, надравшихся для храбрости спирту молодцев из „Стального ветра“. Трогательное сотрудничество…»

— Нет, это невозможно, — как можно мягче, но категорически сказал Лобанов.

Ласперо снял очки, потер наболевшую переносицу: «Вот и все, достойные братья». Без очков он казался совсем домашним — этакий морской волк в семейном кругу. Вотан, пристроившийся на груде подушек в углу под персидскими коврами, только переложил длинные ноги в хромовых сапогах. Лицо его, с припухшими веками, осталось безразличным. Состояние выдали пальцы, судорожно смявшие жестяную банку из-под пива.

— Мне жаль вас огорчать, но… Даже если бы я встал на вашу сторону — я заранее знаю, как ответит… мой народ.

— Но почему? За что?! Вы хотите смерти трутням? Правильно! Пускай издохнут, они же для вас неполноценные существа!.. — не в силах больше сохранять маску, зарычал Ласперо.

— Это в а м они кажутся неполноценными, — уверенно ответил Валентин. — Вызволив трутней, вы никогда их не сделаете равноправными. Будете находить все новые поводы, чтобы ваш «Стальной ветер» оставался высшей кастой. Простите меня… но я боюсь, что вы ни за что не откажетесь от своих привилегий…

— Каких привилегий?! — забрызгал слюной Целитель Душ. — Да стоит нам отправиться в Улей, и мы станем там кем угодно! Наполеонами, Цезарями! На кой черт нам власть над кучкой кретинов, из которых еще надо делать людей?!

— Для чувства собственного достоинства, — устав щадить, сказал Лобанов. — Ваша гордость — в том, что у вас р е а л ь н а я власть. И вы ее никому не отдадите и ни на что не променяете. Вы штурмуете Улей и ловите бродяг лишь с одной целью: создать настоящее иерархическое государство, с аристократами и плебеями… Вам дороги ваши мундиры, мантии, ордена, кодекс чести, Хартия, Божий Суд, степени родства, а равенство вы презираете, как выдумку слабых, хотя на словах и преклоняетесь перед ним…

Ласперо бросился возражать, опровергать, но Руф Вотан жестом принудил его к молчанию.

— Вы понятливы, — сказал Вотан и левым глазом подмигнул разведчику. — Я с вами спорить не буду. У нас говорят — понятливые долго не живут… Шучу, конечно!

Они вышли из дворца и остановились перед фасадом Дома Семьи, под статуей архангела с мечом, широким, как лопата. Отцы-патриархи держали руки у козырьков, и ветер от Валентинова антиграва трепал плащи. Расставание по всей форме.

С высоты открылась сухая прямоугольная планировка верхнего Нового Асгарда; среди однообразных заснеженных кровель — провалы площадей с обязательными «вдохновляющими» статуями. Чахлый городской парк был обнесен гладкой стеной, исписанной двухметровыми буквами призывов и лозунгов; такие же литеры, железные, в облупившейся краске, выстраивались по краям крыш, слагая изречения Безымянного Вождя. Делая вираж над низиной, где кладбищенскими прямыми линиями вытянулись казармы младших братьев, Лобанов думал: ведь все, что он сегодня сказал им, отцы клана уже не раз слышали. Возможно, они это слышали семь раз. Первым был Исаев. С ним, вероятно, тоже попрощались торжественно, «на уровне послов». А потом… Для скафандра высшей защиты, вероятно, хватило одного тяжелого снаряда. Исаев, Перекрест, Эйхенбаум, Хаддам, Стенли… Кокон Уве практически неуязвим. Что с ним сделали? Что?..

Заветный вопрос Валентин патриархам так и не задал, поскольку знал после гибели Суареса, каким будет ответ.

Они ни за что не признаются, что ведут охоту за проникателями, пришельцами с Земли. Что истребили уже семерых и с такой же целью стреляли по Валентину, выходившему из Улья. О, тут наверняка не было никакой «ошибки» — следящие приборы подсказали, что защитный кокон снят, и разведчика пытались взять живьем — дурманным газом, ловчей сетью… Зачем? На допрос? Пыткой выбить какие-то сведения? Но мы же ничего не скрываем!..

Они не скажут, что случилось с Бьернсоном. И «скачущее» энергетическое поле будет равнодушно трещать, скрывая их мысли.

Если Бьернсон не погиб под Новым Асгардом, когда на него сбросили водородную бомбу, — а он скорее всего не погиб, — куда он мог направиться? Не искать ли Вольную Деревню, слухи о которой вполне могли дойти до Уве? Сказочный город добра и справедливости, во всем противоположный угрюмой столице «Стального ветра»?

Надо отработать и этот вариант. Но прежде — по биоизлучению найти на просторах окаменелого наста Урсулу. Все-таки добавочные сведения. А может быть, не только потому хочется ее видеть?..

Перед входом в здание Валентину пришлось обнять Урсулу за плечи: такая дрожь била женщину, прямо зубы стучали. Трупов или костей кругом не было — то ли их превратил в пыль атомный жар, то ли позднее растаскали крыланы и прочая милая вальхалльская живность, — но ощущение мертвечины, массовой бойни усиливалось с каждым шагом. «Концентрация смерти», — подумал Валентин. Это как плотное, тяжелое газовое облако над старинным химическим заводом. Никакой ветер не развеет… Обнимая и ведя Урсулу, Лобанов был вынужден снять с себя кокон, стиснуть его до размеров горошины в нагрудном блоке, где лежал абсолют-аккумулятор, и теперь чувствовал себя открытым всякому злу…

Через обугленный дверной проем они вступили под внушительный портал, в анфиладу залов, наполненных полумраком, заваленных мусором, — влажных, душных и гнилостью пахнущих помещений. Что-то с резким стрекотом скользнуло между ног к выходу, зыркнуло на бегу одиноким желто-горящим глазом… Шевелилось, шуршало в разных углах, разражалось визгливым хохотком или затевало драки с гневным крысиным верещанием.

Все крепче прижимая к себе Урсулу, Лобанов шел к некой точке в глубине здания, куда вело его безошибочное чутье.

Ага, вот, кажется, и оно, искомое место. Ничего особенного: небольшой, обитый истлевшей тканью зал с рядами соединенных кресел, с экраном на стене, когда-то, видимо, белым, теперь грязно-бурым, в потеках… У входа — железная лесенка с рифлеными ступенями, над ней дверь. Куда она ведет?

Темная комнатенка. Круглые жестяные коробки на полках. Два громоздких аппарата на штативах, примитивные конструкции с массой вертящихся деталей, у каждого впереди — трубка, уставленная в маленькое пыльное окно… Медицинские приборы? Оружие? Телеприемники?

— Извини, Урсула, но я без тебя тут не разберусь…

Она рассмеялась:

— Это всего-навсего кинопроекторы, дружочек! Для вас, землян, конечно, первобытная техника… А я когда-то работала киномехаником — кем я только не работала… Хочешь, прокручу какой-нибудь фильм? Только нужно электричество.

— Дам энергию от кокона. Твое дело крутить.

Какой жуткий, наводящий тоску треск, мутное дрожащее изображение… И это люди называли искусством! Впрочем, должно быть, в оные времена проекторы работали лучше и пленка была новой, с яркими красками, с полноценным звуком. А теперь пробиваются лишь отдельные музыкальные фразы, полуразборчиво лопочет диктор… Похоже, это нечто вроде регулярного обзора городских новостей. Короткие эпизоды, забавная нарочитость подачи сведений: например, представляя человека, показывают его лицо отдельно во весь экран, а настроение того или иного события подчеркивают соответствующей музыкой… Депутаты народного собрания принимают закон об уменьшении срока условного гражданства. Что бы это значило?.. Хотя не столь уже и важен смысл закона. Главное, что здесь правило народное собрание. Спокойные, славные лица мужчин и женщин, у большинства — длинные, до плеч волосы; светлые летние блузы, смело открытые платья, никакого официоза, стянутых галстуками шей… Неторопливо поднимаются руки — закон прошел, выборным магистратам остается лишь принять его к исполнению… Следующий эпизод: занятие йогой в детском саду… Достижения селекционеров-овощеводов… Публичное состязание поэтов… Ближайшая премьера оперного театра. Батюшки! «Парсифаль» Вагнера! А декорации какие богатые, и актеры молоды, красивы, вдохновенны!..