Андрей Деткин – Обреченные на вымирание (страница 12)

– Шурум.

Он словно этого ждал. Подскочил со стула, как ужаленный, пулей метнулся ко мне и сходу всадил кулак в солнечное сплетение. Взгляд у него был совсем не сонный. Он притворялся, хотел застать меня врасплох. У него это получилось.

От удара перехватило дыхание, боль спазмом сжала все внутренности. Я переломился в поясе, присел на корточки, ртом стал глотать воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Какой к чертям собачьим я тебе Шурум? Ваше Величество, это вот, – проорал он, склонившись надо мной, – и никак, по-другому, понял?! Повторяй давай, балдатень, это вот…, Ваше Величество! Не слышу!! – голос звенел прямо у меня над ухом, щекой чувствовал его горячее дыхание. Страх, замешенный на боли, ледяной волной прокатился по телу. А он все орал.

– Не слышу!!!

Я попытался сказать, беззвучно захлопал губами. Мне словно перекрыли кран.

– Не слышу!!! – визжал циркуляркой Шурум.

– Ваше…, – наконец удалось выдавить мне из себя, потом было уже легче, – величество.

– Вот так, и никак, иначе, это вот.

Шурум немного успокоился, голос его стал ровнее и выше. Он выпрямился. Мне было одновременно страшно и стыдно. Но что я мог поделать? Рядом был Яхо. Как ни странно, щуплого психа я не боялся, боялся угрюмого здоровяка. Помнился его стальной захват, от которого трещали ребра. Тогда казалось, захоти он, то выдавил бы из меня все дерьмо, словно пасту из тюбика.

Получив свое, Шурум отстал. Я переоделся, вышел из ангара и побрел темными улицами в новую квартиру, куда идти вовсе не хотелось. Стоило представить мрачные стены, обвалившийся потолок, ободранные обои, влажный матрац, как становилось дурно.

А куда мне было еще идти? Через пятнадцать минут разматывал проволоку, продетую между косяком и дырой в двери, служившую вместо замка. Переступил порог, в нос пахнуло сыростью, запустением и обреченностью. Да, бывают и такие запахи. Я закрыл дверь, замотал проволоку, в темноте на ощупь пробрался в комнату. Сел на матрац, обхватил голову руками. День выдался на редкость гадостным.

Неожиданно кресло у противоположной стены скрипнуло, послышался шорох. Я вскинулся и замер, сердце пропустило удар, затем бешено помчалось вскачь.

– Я уже подумал, что ты к своему соседу пошел, – послышался знакомый голос. От парализующего страха я минуту не мог произнести ни слова, – на Краснознаменскую, – уточнил ночной голос.

– Т – ты, – заговорил я резко и заикаясь, чего раньше за собой не замечал, – н -н – ни…, – я замолчал, справляясь с речевым аппаратом и нервами. Затряс пальцем, будто он мог видеть, – никогда, слышишь, – ужас отпускал, и я приходил в чувства, – никогда больше не делай так. Я человек в возрасте…

Потом долго, когда он ушел, вспоминал этот свой порыв и хвалил себя за смелость. И он ведь извинился. Всерьез воспринял мой ультиматум и извинился.

– Прости, Михалыч. Просто мне жалко тебя стало. Ты весь поник, голову повесил… засмотрелся на твою печаль. Ну да ладно, дело прежде всего. Расскажи, как день прошел? Что с самолетом, когда на крыло поднимешь?

– И ты туда же. Замучили вы меня со своим самолетом, – в раздражении пробурчал я, и тут же начал подробный отчет, опуская частности и мои унижения. Хотя Андрей порядком меня напугал, был рад его видеть, вернее, слышать. Во мне снова оживала надежда, и несбыточный план, тлеющий в груди тусклым угольком, вновь возгорелся пламенем.

– …сегодня топливную систему проверил, часть проводки протестировал. Там все в порядке. Завтра точно докопаюсь, что с движком, – докладывал я.

Андрей принес четыре пластиковые полулитровые бутылки с водой, несколько банок с консервами, хлеб в вакууме, сушеные бананы. Мы проболтали около двух часов. Напоследок Андрей научил меня приглядываться и вынюхивать.

Ровно в восемь затрещал будильник. Сегодня специально встал пораньше, чтобы успеть на завтрак в столовую. Обычно по утрам я не ем, но вчерашнее событие, заставило изменить заведенный порядок. Надеялся увидеть прекрасную незнакомку и вновь испытать сладостное томление. Специально сделал крюк, чтобы пройти мимо заветного окна. С трепещущим сердцем, бросая робкие взгляды, замедлил шаг перед палисадником. Но ничего, кроме темноты за белым кружевом не увидел. С досадой и в то же время с надеждой на следующий раз, зашел в столовую, сел за столик с видом на окно. Обернулся, беглым взглядом окинул шамкающую публику. Ни Яхо, ни Шурума среди посетителей не было.

Без аппетита выпил холодный чай с галетами, поклевал ячневой каши, запил таблетку и с дурным настроением отправился в ангар. Мне пришлось прождать около часа, прежде чем появились горе-авиаторы. Они шли со стороны Халинской улицы. Шли молча. Я заметил, они мало общались между собой. Хотя и держались вместе, чувствовалась между ними какая-то разобщенность.

– Зырь, Яхо, балдатень уже здесь, – услышал я вместо приветствия. Яхо безынтересно взглянул на меня, словно на кочку, ничего не сказал.

– Здрасте, – тихо проговорил я.

– Ну, а дальше? – повысил голос Шурум. Снедаемый стыдом, я промямлил, – Ваше Величество.

– А ты, это…, не совсем тупой – схватываешь на лету. Высшее образование, наверно имеешь? – с кривой ухмылочкой Шурум посмотрел на Яхо, мол, видал дрессуру.

Желая быстрее миновать «приветственный протокол» и взяться за работу, я кивнул. Шурум открыл калитку, мы прошли на огороженную территорию, затем в ангар. Я молча переодевался в углу у своего шкафчика. Яхо занял место в кресле, ото всех закрылся истрепанным журналом. Я смог прочесть его название: «Автодром 619».

Шурум несколько раз кинул в меня косточками от абрикосов. Сочтя это занятие не особо интересным, врубил музыкальный центр. В рваных динамиках задребезжала все та же дурацкая какофония.

Я натягивал комбез и все гадал, чем занимаются эти два бездельника? Вчера палец о палец не ударили. Проторчали в своей помойке весь день, не считая похода в столовку и тех случаев, когда Шурум выходил потренировать на мне свою добросердечность.

Зазвонил телефон. Шурум разом изменился в лице – идиотская ухмылочка исчезла, ее место заняла беспокойная сосредоточенность. Он быстро выключил музыку, подскочил к аппарату. Яхо неспешно отложил журнал и смотрел на подельника.

– Алло, – сухо, словно ломающаяся солома, проговорил Шурум. Минуту слушал, вращая глазными яблоками, затем отнял трубку от уха, протянул Яхо, – тебя.

Амбал грузно поднялся. Комбинезон так натянулся на его заднице, что ткань затрещала. Он подошел к Шуруму, взял трубку и устало проговорил:

– Слушаю.

Несколько минут он стоял неподвижно, словно статуя, затем сказал:

– Лады, – положил трубку. Все время переговоров Шурум стоял рядом и всматривался в лицо напарника, словно пытался прочесть на нем услышанное.

– Иди, заводи «мульку», летим в Камычи, – пробурчал Яхо.

– А этого, – Шурум кивнул в мою сторону, – здесь, это…, одного оставим?

– Бытовку запри, пусть с самолетом возится.

По лицу Шурума было видно, что с таким решением он не вполне согласен, но перечить не стал. Зло зыркнул на меня:

– Понял, это, чтобы от самолета не отходил, а когда вернемся, чтобы все было готово. Понял, болдатень?

– Да, сэр, – я потупился и в страхе стал усерднее натягивать сандалии, надеясь, что он не заметил моей оплошности. Шурум не заметил, он суетливо забегал по диспетчерской в поисках какой-то «нахлобучки».

После телефонного звонка я понял, кто на самом деле главный у авиаторов. Зачем Шуруму Яхо было понятно сразу, а вот зачем Шурум Яхо прояснилось спустя несколько минут, когда тот, наконец, нашел свою «нахлобучку» – старый потрепанный шлем. Яхо не умел управлять самолетом. За штурвал «мульки» сел Шурум. Яхо загрузился вторым номером с передвижного трапа. Пыхтя, с трудом поднимая ноги, задевая пятками борт, он еле втиснулся в узкую кабину.

Мотор взревел, и одновинтовой желтый «Слинг» с зеленой полосой по борту вырулил через распахнутые ворота в ограждении на шоссе. Резво побежал по асфальту, а разогнавшись, плавно оторвался от «взлетной полосы». За всем этим я наблюдал через щель в воротах, запертый в ангаре с ЛАшкой наедине.

Трудно представить, что Шурум оставил дверь в диспетчерскую открытой, но я все же проверил – закрыта. Зато другая, немного дальше по коридору, оказалась не запертой и вела в душевую. Из-под мутного белесого плафона, словно сквозь молоко, светило несколько светодиодов. В помещении два на три метра размещались душевая кабина из нержавейки с большой круглой лейкой под потолком и у стены железная скамья. В углу валялись сырые тряпки, на зеленой пластиковой сетке перед кабиной раскисла бумажная упаковка из-под мыла. «Этой душевой меня соблазнял Шурум?», – промелькнуло в голове. Обойдя все углы, куда мог просунуть нос, и не найдя ничего стоящего, я вернулся к самолету.

В тишине, без «помощников» работалось с настроением, гайки сами откручивались и закручивались, ни одна, словно мои пальцы намагничены не выпала из рук. Все было отлично, даже начал, что-то мурлыкать себе под нос, пока не послышался далекий рокот двигателя. Я посмотрел на часы. Два часа тишины и покоя пролетели, как пять минут.

Гул приближался. Я быстро спустился по стремянки, подбежал к воротам и припал глазом к щели. Самолет плавно зашел на посадку, пробежался по асфальтированной дороге и остановился в ста метрах от ангара. Первым на крыло выбрался Шурум, легко спрыгнул на землю, подкатил трап.