Андрей Дай – Воробей. Том 2 (страница 36)

— Рада, что мы остаемся друзьями, Герман, — зачем-то на немецком выговорила Мария Федоровна, и сурово поджала губы.

Новый поклон. И я не стал ничего отвечать. Вру я плохо, неумело. А дерзить императрице равносильно самоубийству. Не в буквальном смысле слова, конечно.

— Не смотря на все, что произошло, — добавила Дагмар. — Ты все так же остаешься моим единственным верным рыцарем.

— Я не меняюсь, ваше императорское величество, — снова поклон. Это кривляние начинало раздражать.

Императрица дернула бровью, полыхнула в меня глазами, но ничего не ответила. Лишь жестом позволила мне удалиться. А я, только покинув ее кабинет, и плотно затворив за собой двери, смог вздохнуть полной грудью. Как же с ней всегда тяжело общаться! Как только бедный Никса с ней справлялся⁈

Пока возвращался на свое рабочее место, думал о телефонах. Вернее, об абонентах. Раз уж вдовствующая императрица заинтересовалась, значит, вскорости последуют и остальные. И я нисколько не сомневался, что хозяева тех особняков, куда уже успели установить первые модели аппаратов, успели похвастаться приобретением в салонах и на приемах. Все-таки, пока производство телефонов практически штучное, аппараты совсем не дешевое удовольствие. И это я еще об ежемесячных платежах не говорю.

В первую волну телефонизации столицы намечено подключение всего тысячи абонентов. Включая Великих князей Константина и Владимира, и Зимний дворец. Но, для обработки заявок на соединение, пришлось набрать и обучить тридцать девушек и десять мужчин с приятными голосами. И пусть жалование у живых АТС было не особенно высоким, но оно есть. И кто-то должен его мне компенсировать.

В принципе, я особо за прибылью не гнался. И даже аппарат с подключением в свой кабинет в Эрмитаже сам, из своих средств, оплатил. Это Вернер Сименс не слишком верил в телефонизацию всего мира, считая аппарат не более чем модной забавой для богатых аристократов. Но я-то знал, что этот процесс уже не остановить. С того момента, как две дамы начнут по телефону обсуждение вечернего наряда третьей дамы, совместное изделие одного немца и итальянца начнет победное шествие по крупным городам мира.

В приемной меня уже поджидал Сандалов. Интересный тип, кстати. Пишет, как курица лапой. Его записи другим совершеннейшее невозможно прочесть, благо хоть сам свои каракули понимает. Зато память у него, как у компьютера. Пока не скажешь забыть, все помнит. Я ему и чин, и должность при своем кабинете организовал за то, чтоб он моей памятью работал. Идеальный секретарь бы из него вышел, не будь он таким отвратительным писарем. Все же иногда я и распоряжения надиктовывал, а как их потом набело переписывать, если никто эти иероглифы разобрать не в силах⁈

— Сандалов, — кивнул я чиновнику по особым поручениям.

— Ваше высокопревосходительство, — почтительно склонил кудрявую голову Сандалов. — Вы давеча изволили приказать напомнить…

— Да-да, — поморщился я. Бесит иногда это их словоблудие. Убрать из речи эти вот чинопочитания, так предложения вдвое короче станут. Не меньше. — Пойдем.

Вошел в кабинет, дождался, когда туда же прошмыгнет мой «компьютер», и жестом велел ему плотно закрыть дверь.

— Говори.

— Ваше высокопревосходительство, докладываю. Господин Можайский, Александр Федорович уже три дня как дожидается вашего возвращения.

— Можайский… Можайский… Кто это? Напомни-ка, братец.

— Из Брацлавского уезда Подольской губернии донесли, что дескать, капитан второго ранга в отставке, мировой уездный судья, господин Можайский летательные опыты учиняет. Чем приводит в смущение крестьян.

— А! — обрадовался я. — Самолет строит. Точно-точно. Вспомнил. Отлично, что он в столицу прибыл. Значит, и второй господин, которого я так же просил в Санкт-Петербург приехать, тоже здесь?

— Петр Александрович Фрезе, Ваше высокопревосходительство? Так он уже с год, как в Петербурге обретается. Фабрика конных экипажей у них. «Фрезе и Компания». А при фабрике механическая мастерская. Там вышеозначенный господин опытами над двигателями Отто и Брайтона забавляется.

— Прекрасно, — усмехнулся я. — Значит, ничто нам не помешает построить летательное средство тяжелее воздуха. Назначай им встречу. Обоим, и на одно и тоже время. Все одно работать они вместе станут.

— Изволите встретиться с господами послезавтра после полудня, Ваше высокопревосходительство?

— Да-да. Займись этим сам. Только письма господам писарю надиктуй. А я подпишу. Сам не карябай. Знаю я, как ты знаки царапаешь. Чудо великое, что ты еще демонов своими символами не вызвал…

— Не извольте сомневаться, Ваше высокопревосходительство. Все исполню.

— Еще есть что-то, о чем я должен знать? Или помнить?

— Давеча у его императорского высочества, великого князя Александра именины были. Только он еще раньше в Первопрестольную убыл. Так что мы им поздравительную телеграфную депешу от вашего имени отправили.

— Молодцы, — кивнул я. Действительно молодцы. Такие даты нужно знать назубок, а я совершенно позабыл. Не подсуетись эти вот кабинетные чинуши, мог бы конфуз выйти. — А что же великий князь в Москву поехал?

— Так ить, Ваше высокопревосходительство, их императорское высочество в основании новейшего музея участвовать изволил.

— Что за музей?

— Секундочку прошу, Ваше высокопревосходительство. Сверюсь с записями…

Поразительный человек. В его, сделанной по образу и подобию моего, карманном блокноте неведомыми, инопланетными даже, иероглифами, были перечислены все сколько-нибудь значимые события в столице и империи. Настоящая историческая хронология, с указанием имен, адресов и привязкой к тем темам, которые меня, его непосредственного начальника, интересуют в первую очередь.

— Императорский Исторический музей, Ваше высокопревосходительство, — отрапортовал Сандалов. — Будут в нем экспонировать извлеченные из земли свидетельства истории отечества.

— Хорошее дело, — согласился я. И даже припомнил, что разговоры о чем-то в этом роде появились при дворе Николая Второго еще года три назад. И темой сразу же заинтересовался Бульдожка. Не удивлюсь, если окажется, что именно он и «пробил» идею от замысла до реализации. Ну а заполучить участок земли под строительство настолько значимого для страны места, при политическом весе Александра, и вовсе сущая безделица.

На Красной площади бывал. И в той жизни, и в этой. Но вот, убей Бог, не припомню, что же там было напротив Василия Блаженного, до того, как появился музей. Строение какое-то, с имитацией Спасской башни Кремля. А вот кто в нем обретался — понятия не имею.

— Еще что? Известия есть, когда великий князь в столицу намерен вернуться?

— В Аничковом болтают, что к Воздвижению уже тут будет.

— К субботе, значит. Хорошо.

— На середу инженер Струве, Аманд Егорович, в присутствии градоначальника и прочих городских начальстующих господ, намерен начать возведение моста.

— О, как, — обрадовался я. — По собственному проекту?

— Истинно так. Мост с разводным пролетом из стали, кессонным методом. Наплавной уже перевели к Воскресенской.

— Прекрасно. Просто превосходно.

Еще бы! За счет использования стали, а не чугуна, Струве в полтора раза увеличил пролеты, а относительно новый, кессонный, метод позволял производить работы даже зимой, что обещало довольно быстрое его возведение. Ну и кроме того — каюсь, именно я продавил — применяться будет только сталь отечественного производства. Заказы уже размещены на многочисленных заводах. Включая мои, конечно.

Вот начнут французы руки выворачивать с ценами на стволы для пушек, я их демонстративно в фермы этого моста переплавлю. Потеряю миллион, зато мой «Петровский» завод в веках этим мостом знаменит останется.

На другом берегу, с возведением многочисленных фабрик и заводов, стала формироваться Выборгская сторона. Прежний, наплавной мост давно уже поток грузов и пешеходов не вытягивал. Нормальный мост в этом месте давно напрашивался. Сложность была лишь в том, что эта часть Невы — судоходна. Причем, это место одно из самых глубоких — до двенадцати сажень. Этого вполне довольно, чтоб даже океанский броненосец мог пройти. Не говоря уж о гражданских грузовых судах. Потому мост непременно должен был быть разводным. Железная дорога — это, конечно, хорошо, но дешевизну морских перевозок ей никогда не победить.

У изобретателя русской полевой казнозарядной пушки Владимира Степановича Барановского есть двоюродный брат, Павел Викторович. Талантами что дяди, Степана Ивановича, что кузена Павел не обладает. Зато неплох в коммерции. А еще, и это мне в нем нравится больше остального, это кристальной честности человек.

Пару лет назад, когда орудийная система брата еще только отстреливала необходимые тысячи залпов на полигоне ГАУ в Ораниенбауме, Павел явился ко мне на прием, и предложил создать в пригороде Петербурга фабрику по выделке унитарных снарядов. Я тогда еще не знал, можно ли ему доверять, поэтому взял время на раздумья. Интересно же мне было, кроме человеческих качеств еще одного Барановского, ответ на один простой вопрос: у этого человека настолько много денег, что он не боится вложиться в дело, не гарантирующее быстрой прибыли? Или он настолько верил в инженерный гений кузена?

Очень скоро стало известно, что особо крупных капиталов у Павла не было. Ни в гражданском правлении, ни в военной службе не отмечен. А вот с двоюродным братом — да. Близок. И конечно, отлично разбирается во всем, что хоть однажды было начерчено Владимиром.